Родословная
«Составить родословную, ― велит запись в школьном дневнике. ― К понедельнику. Формат ― А4».
Моя восьмилетняя дочь вырывает из альбома по рисованию лист нужного размера и вопросительно смотрит на нас с мужем. Я лезу в компьютер ― искать файл с записями покойной тетки. Муж ― в свои архивные папки. До этого нам не приходило в голову совместить наши материалы. Находим: схемы, таблицы в Excel, сканы записок и чертежей от руки, фотографии, письма-ответы из архивов.
― Нужно только семейное дерево нарисовать и имена надписать, ― уточняет дочь. ― Можно без дат жизни и смерти. И даже без отчеств.
― Почему без отчеств? ― удивляется недогадливый муж.
― Чтобы на листке уместилось.
Начинаем верстать черновик. В свое время тетка, потратив несколько лет на переписку с дальними родственниками в Америке и Новой Зеландии, смогла проследить нашу генеалогию аж до 1804 года ― именно тогда появился на свет человек, которого мы считаем основателем рода: казанский купец, чье строгое смуглое лицо под белой чалмой едва различимо на крошечной полустертой фотографии.
О жизни пращура известно мало ― только то, что был он настоящим ходжой, совершившим паломничество в Мекку. Мне не пришлось заниматься изысканиями: я получила все материалы по фамильной истории в подарок ― вернее, в наследство. Муж, наоборот, добывал все сведения сам: копался в архивах, старых газетах, искал на специальных сайтах, ездил по России и допрашивал родственников ― предприятие растянулось на годы. Чьи-то судьбы восстановил полностью, от чьих-то обнаружил только обрывки семейных легенд (к примеру, от какой-то из прабабок не осталось у потомков ни снимков, ни документов, а одно-единственное воспоминание: характер у женщины был настолько вредный, что она прилюдно швырялась в мужа-сапожника обувной колодкой). Дошел так же ― до начала XIX века.
И вот мы пытаемся уложить на куцый бумажный листок имена ― весь XIX век и весь XX. Они не умещаются.
― Нужен больший формат, ― говорит муж. ― Чтобы уж с отчествами. А еще лучше с фотографиями.
Дочь задумчиво кивает: неожиданное обилие родственников ошеломило ее совершенно.
Идем в канцтовары и покупаем самый большой ватман. Карандашом размечаем на нем дерево: оно выходит разлапистое, с раскидистыми ветвями. Вклеиваем дочкину мордашку, наши с мужем портреты. А дальше? У наших родителей ― внушительные фотоальбомы; от бабушек-дедушек остались альбомы потоньше, но также немаленькие. Какие снимки выбрать? Решаем сразу: брать молодые лица ― еще наивные, с мягкими чертами и не тронутые морщинами.
Вот одна моя бабушка: студентка старшего курса Казанского университета, без пяти минут ихтиолог ― модная стрижка, расшитая бисером шляпка; помимо татарского и русского, она владеет арабским; самозабвенно любит оперу и фигурное катание; живет с родителями в угловой комнатке огромной коммуналки (до революции им принадлежал весь этаж дома, после ― семью «уплотнили», спасибо, что не выселили совсем).
А вот вторая: только что вернувшаяся из кулацкой ссылки молодая учительница ― худющая, одетая в мужской пиджак с чужого плеча, с нелепой темной помадой на плотно сжатых губах; за 16 лет на поселении в Сибири она почти забыла родной татарский и потому всю жизнь будет учить детей русскому языку, а в речи ее до последних дней будет слышно крепкое сибирское оканье.
Вот один дедушка: скуластый юноша с испуганными глазами ― недавний беспризорник, хлебнувший сполна голод в Поволжье и скитания по Туркестану в поисках пропитания.
А вот второй: пару недель назад пришедший с войны лейтенант. Скоро он снимет военную форму и пойдет работать в школу ― в соответствии с полученным еще в сорок первом году дипломом: «учителем немецкого языка». За всю жизнь он не расскажет ни единого слова о том, что с ним произошло за четыре фронтовых года: будет молчать ― в ответ на все расспросы. И ― учить детей немецкому языку, любовь к которому удивительным образом пронесет через все годы войны…
― А ведь все они на снимках помоложе нас нынешних, ― замечает муж.
Это правда. На ватмане ― сплошь молодые, юные и почти детские лица: наши родители и их родители кажутся сверстниками. Пока родословная напоминает листок из школьного альбома с фотографиями выпускников. Только по косвенным признакам: покрой военного кителя, комсомольский значок на лацкане, форма прически ― можно определить, что сделаны карточки в разное время, иногда с разницей в полвека. Восьмилетней дочери эта разница не видна: она внимательно разглядывает тех, кого привыкла считать стариками.
― На Мэрилин Монро похожа, ― говорит она про одну из фотографий. Впрочем, дальше ситуация меняется: от более старших поколений осталось мало снимков, и фамильное дерево постепенно обрастает разномастными и разновозрастными портретами.
Вот наши прабабки. Суровая татарская старуха в низко повязанном белоснежном платке, из-под которого едва виднеются полуслепые от старости глаза (по семейному преданию, она так страстно любила своего единственного сына, что не смогла ему простить переезд из родной деревни в город и вскорости после этого умерла). Волоокая забайкальская крестьянка, томно облокотившаяся на резной столик и с розой в руке (однажды, спасаясь от хунхузов — китайских разбойников, действовавших в Маньчжурии и на прилегающих территориях российского Дальнего Востока в конце XIX ― начале XX века, она прошла добрую сотню километров по тайге ― без проводника, с годовалой дочерью на руках)…
А вот прадеды. Лихой урядник с пышными усами, гордо положивший руку на эфес длиннющей сабли. Пожилой казак Черниговской губернии, на почерневшем от загара морщинистом лице которого светлеют одни глаза. Казанский буржуа в бобровой шубе, с умащенной маслом элегантной бородкой…
География снимков впечатляющая ― сделаны по всей России: от Казани и до Хабаровска, от Воронежа и до Североморска на Кольском полуострове. Наши предки постоянно перемещались по стране: до семнадцатого года по собственной воле, после ― по воле государства. Уходили в бурлаки ― и на войну; ехали в большие города в поисках лучшей доли для своих детей ― и на берега Ангары в кулацкую ссылку; уезжали учиться в столицу ― а потом за полярный круг, работать по распределению.
Эти постоянные переезды ― зигзаги на карте ― накладываются друг на друга, сшивают страну в единое пространство: в Петербурге и Астрахани, в Красноярске и Барнауле, Новосибирске, Ярославле, Чите, Петропавловске-Камчатском ― везде есть улицы и дома, которые на какое-то время становились своими, родными.
Маршруты этих передвижений восстановлены нами не так давно ― знание о прошлом не всегда было ценностью. Когда-то оно для многих было в тягость или даже становилось опасным. Так, дедушка мужа всю жизнь скрывал правду о своем отце (коллежском асессоре, ушедшем с Белой гвардией в Китай и канувшем там): батрачил, был пастухом, вольнонаемным матросом, бойцом ЧОНа (части особого назначения) в 1917―1925 годах ― дружины при комитетах партии и партийных ячейках на производстве, созданные для содействия советской власти в борьбе с контрреволюцией) ― только чтобы оправдать требуемую запись в графе «социальное происхождение».
Единственное, что могло его выдать, ― образцовый почерк бывшего гимназиста-отличника. К счастью, на это внимания не обращали: не такая уж это была большая редкость по тем временам ― пастух с каллиграфическим почерком…
― А он точно бывший пастух? ― спрашивает дочь, водя пальцем по глянцевой фотографии. ― На Ричарда Гира молодого похож.
― Говорю же: пастух, ― настаивает муж. ― Я тебе потом его анкету покажу ― копию, из архива. Там все черным по белому написано, его собственной рукой.
― А откуда тебе знать, что в анкете ― правда?
Муж смолкает: возразить и правда нечего. Восстанавливать прошлое ― как заниматься археологией: пропускать через пальцы тонны песка, выискивая драгоценные черепки и осколки. Или как вытягивать из земли большое дерево, корешок за корешком, стараясь не повредить. Но порой даже самая кропотливая работа не дает ничего, если корни эти давно уже обрублены чьей-то решительной рукой. И обиднее всего, если это была рука родного человека.
Одна из наших троюродных теток много лет хранила под кроватью коробку с письмами, открытками и фотографическими снимками: там, в толстенных пачках, рассортированное по годам и перевязанное суровой ниткой, содержалось все ее прошлое. А за пару недель до смерти, уже разбитая болезнью и прикованная к постели, она велела уничтожить содержимое коробки ― до последнего листка.
Противиться воле больной не посмели: бумаги были сожжены тут же, в комнате ― в металлическом тазу, на глазах у владелицы. Вскоре после этого она и умерла, успокоившись видом своей обратившейся в дым жизни. А дети ее до сих пор не могут себе простить, что не уберегли драгоценный архив…
― Когда изобрели фотографию? ― интересуется дочь, старательно пририсовывая к ветвям семейного дерева цветки и листочки.
― В начале XIX века, где-то в первой трети. Ну а фотоателье для всех желающих стали открываться уже ближе к концу века.
― Поздновато, ― сокрушенно качает она головой.
Фотокарточки ложатся на ватман ― вплотную, иногда касаясь друг друга краями, ― и сразу становится очевидной разность лиц. Скулы ― широкие калмыцкие и узкие польские; глаза ― раскосые монгольские, с набрякшими веками, и распахнутые, светлые; кудри ― черные и пшеничные; носы ― откровенно курносые и с явственной грузинской горбинкой. Украдкой поглядываю на дочь: все эти черты ― такие непохожие ― затаились в ней, скрутились в генетические спирали, свернулись и запаковались. Если через несколько лет ее слегка вздернутый нос распрямится, а волосы из светло-русых станут каштановыми, удивляться не следует. Вот уж правда: вопросы крови ― самые сложные в мире.
А вопросы характера и личного выбора? Если вдруг дочери захочется стать учительницей иностранного языка, будет ли это ее независимым решением или приветом из прошлого, от предков-педагогов? А если ей захочется сгоряча швырнуть в кого-нибудь сапогом, будет ли это проявлением ее темперамента или всего лишь наследством вредной прародительницы?
Где вообще лежит граница, отделяющая нас, людей XXI века, индивидуалистов и эгоцентриков, поборников интернета и компьютерных технологий, от предыдущих поколений? Есть ли эта граница? И так ли уж важно ее проводить? Может, самое главное ― все же не чувствовать за спиной пустоты? Знать, что там, позади, кто-то был? Иметь возможность оглянуться через плечо или даже протянуть руку?..
Когда наклеена последняя фотокарточка и вписано последнее имя, мы вешаем ватман на стену ― оценить плоды стараний. Пара десятков лиц ― зрелых, старых, но большей частью все же молодых и даже юных ― смотрят на нас. А мы смотрим на них. И понимаем, что тут, рядом с дочкиной кроватью, наше творение и останется ― надолго.
А что останется от нас самих ― лет эдак через сто? По большому счету, ровно то же самое: один портрет, одна-единственная фраза («тот самый дед, который…» или «та самая бабка, что…»). И пусть сегодня количество наших фотоснимков измеряется тысячами, а социальные сети документируют каждый шаг ― на ватман с фамильным древом вклеят только один наш портрет. И, показывая на него, наш правнук вспомнит что-то одно, главное.
Дочь получила «отлично» за выполненную работу (учительница посокрушалась, что формат поделки не соответствует указанному в задании, но снизить отметку не решилась).
Муж ― не то вдохновленный нашими трудами, не то по иной причине ― всерьез увлекся историей освоения Забайкалья; а вскоре его нашли через интернет дальние родственники ― узнали, что он занимается генеалогией семьи, и захотели объединить знания.
Я написала несколько рассказов о татарской деревне. С тех пор прошло пять лет. Родословная по-прежнему висит у изголовья дочкиной постели. Время от времени некоторые фотокарточки скручиваются, приподнимают уголки и облетают с дерева ― мы регулярно возвращаем их на положенные места. Возможно, какие-то снимки придется скоро обновить: на свету изображения бледнеют и теряют четкость (хотя мне больше по душе не глянцевая свежесть новых фото, а мягкость линий и приглушенные оттенки выцветших).
Недавно мы купили еще пару ватманов, склеили в длинную полосу и нарисовали семейную шкалу времени, куда наравне с историческими событиями нанесли и даты жизни наших предков, а также ― наши годы рождения. Повесили на противоположную стену.
В первые дни, проходя мимо, я не могла удержаться ― каждый раз останавливалась на пару минут и пробегала глазами весь XX век и начало XXI: в одной точке на шкале ― в одном и том же году ― завершилась Вторая мировая война и родился мой отец; в другой точке ― умер Сталин и родилась моя мать; в третьей ― закончилась война во Вьетнаме и родился муж… Все события записаны одним и тем же фломастером, одинаковым шрифтом, буквами одного размера. Впрочем, это уже совсем другая история. Или ― та же самая?
Моя восьмилетняя дочь вырывает из альбома по рисованию лист нужного размера и вопросительно смотрит на нас с мужем. Я лезу в компьютер ― искать файл с записями покойной тетки. Муж ― в свои архивные папки. До этого нам не приходило в голову совместить наши материалы. Находим: схемы, таблицы в Excel, сканы записок и чертежей от руки, фотографии, письма-ответы из архивов.
― Нужно только семейное дерево нарисовать и имена надписать, ― уточняет дочь. ― Можно без дат жизни и смерти. И даже без отчеств.
― Почему без отчеств? ― удивляется недогадливый муж.
― Чтобы на листке уместилось.
Начинаем верстать черновик. В свое время тетка, потратив несколько лет на переписку с дальними родственниками в Америке и Новой Зеландии, смогла проследить нашу генеалогию аж до 1804 года ― именно тогда появился на свет человек, которого мы считаем основателем рода: казанский купец, чье строгое смуглое лицо под белой чалмой едва различимо на крошечной полустертой фотографии.
О жизни пращура известно мало ― только то, что был он настоящим ходжой, совершившим паломничество в Мекку. Мне не пришлось заниматься изысканиями: я получила все материалы по фамильной истории в подарок ― вернее, в наследство. Муж, наоборот, добывал все сведения сам: копался в архивах, старых газетах, искал на специальных сайтах, ездил по России и допрашивал родственников ― предприятие растянулось на годы. Чьи-то судьбы восстановил полностью, от чьих-то обнаружил только обрывки семейных легенд (к примеру, от какой-то из прабабок не осталось у потомков ни снимков, ни документов, а одно-единственное воспоминание: характер у женщины был настолько вредный, что она прилюдно швырялась в мужа-сапожника обувной колодкой). Дошел так же ― до начала XIX века.
И вот мы пытаемся уложить на куцый бумажный листок имена ― весь XIX век и весь XX. Они не умещаются.
― Нужен больший формат, ― говорит муж. ― Чтобы уж с отчествами. А еще лучше с фотографиями.
Дочь задумчиво кивает: неожиданное обилие родственников ошеломило ее совершенно.
Идем в канцтовары и покупаем самый большой ватман. Карандашом размечаем на нем дерево: оно выходит разлапистое, с раскидистыми ветвями. Вклеиваем дочкину мордашку, наши с мужем портреты. А дальше? У наших родителей ― внушительные фотоальбомы; от бабушек-дедушек остались альбомы потоньше, но также немаленькие. Какие снимки выбрать? Решаем сразу: брать молодые лица ― еще наивные, с мягкими чертами и не тронутые морщинами.
Вот одна моя бабушка: студентка старшего курса Казанского университета, без пяти минут ихтиолог ― модная стрижка, расшитая бисером шляпка; помимо татарского и русского, она владеет арабским; самозабвенно любит оперу и фигурное катание; живет с родителями в угловой комнатке огромной коммуналки (до революции им принадлежал весь этаж дома, после ― семью «уплотнили», спасибо, что не выселили совсем).
А вот вторая: только что вернувшаяся из кулацкой ссылки молодая учительница ― худющая, одетая в мужской пиджак с чужого плеча, с нелепой темной помадой на плотно сжатых губах; за 16 лет на поселении в Сибири она почти забыла родной татарский и потому всю жизнь будет учить детей русскому языку, а в речи ее до последних дней будет слышно крепкое сибирское оканье.
Вот один дедушка: скуластый юноша с испуганными глазами ― недавний беспризорник, хлебнувший сполна голод в Поволжье и скитания по Туркестану в поисках пропитания.
А вот второй: пару недель назад пришедший с войны лейтенант. Скоро он снимет военную форму и пойдет работать в школу ― в соответствии с полученным еще в сорок первом году дипломом: «учителем немецкого языка». За всю жизнь он не расскажет ни единого слова о том, что с ним произошло за четыре фронтовых года: будет молчать ― в ответ на все расспросы. И ― учить детей немецкому языку, любовь к которому удивительным образом пронесет через все годы войны…
― А ведь все они на снимках помоложе нас нынешних, ― замечает муж.
Это правда. На ватмане ― сплошь молодые, юные и почти детские лица: наши родители и их родители кажутся сверстниками. Пока родословная напоминает листок из школьного альбома с фотографиями выпускников. Только по косвенным признакам: покрой военного кителя, комсомольский значок на лацкане, форма прически ― можно определить, что сделаны карточки в разное время, иногда с разницей в полвека. Восьмилетней дочери эта разница не видна: она внимательно разглядывает тех, кого привыкла считать стариками.
― На Мэрилин Монро похожа, ― говорит она про одну из фотографий. Впрочем, дальше ситуация меняется: от более старших поколений осталось мало снимков, и фамильное дерево постепенно обрастает разномастными и разновозрастными портретами.
Вот наши прабабки. Суровая татарская старуха в низко повязанном белоснежном платке, из-под которого едва виднеются полуслепые от старости глаза (по семейному преданию, она так страстно любила своего единственного сына, что не смогла ему простить переезд из родной деревни в город и вскорости после этого умерла). Волоокая забайкальская крестьянка, томно облокотившаяся на резной столик и с розой в руке (однажды, спасаясь от хунхузов — китайских разбойников, действовавших в Маньчжурии и на прилегающих территориях российского Дальнего Востока в конце XIX ― начале XX века, она прошла добрую сотню километров по тайге ― без проводника, с годовалой дочерью на руках)…
А вот прадеды. Лихой урядник с пышными усами, гордо положивший руку на эфес длиннющей сабли. Пожилой казак Черниговской губернии, на почерневшем от загара морщинистом лице которого светлеют одни глаза. Казанский буржуа в бобровой шубе, с умащенной маслом элегантной бородкой…
География снимков впечатляющая ― сделаны по всей России: от Казани и до Хабаровска, от Воронежа и до Североморска на Кольском полуострове. Наши предки постоянно перемещались по стране: до семнадцатого года по собственной воле, после ― по воле государства. Уходили в бурлаки ― и на войну; ехали в большие города в поисках лучшей доли для своих детей ― и на берега Ангары в кулацкую ссылку; уезжали учиться в столицу ― а потом за полярный круг, работать по распределению.
Эти постоянные переезды ― зигзаги на карте ― накладываются друг на друга, сшивают страну в единое пространство: в Петербурге и Астрахани, в Красноярске и Барнауле, Новосибирске, Ярославле, Чите, Петропавловске-Камчатском ― везде есть улицы и дома, которые на какое-то время становились своими, родными.
Маршруты этих передвижений восстановлены нами не так давно ― знание о прошлом не всегда было ценностью. Когда-то оно для многих было в тягость или даже становилось опасным. Так, дедушка мужа всю жизнь скрывал правду о своем отце (коллежском асессоре, ушедшем с Белой гвардией в Китай и канувшем там): батрачил, был пастухом, вольнонаемным матросом, бойцом ЧОНа (части особого назначения) в 1917―1925 годах ― дружины при комитетах партии и партийных ячейках на производстве, созданные для содействия советской власти в борьбе с контрреволюцией) ― только чтобы оправдать требуемую запись в графе «социальное происхождение».
Единственное, что могло его выдать, ― образцовый почерк бывшего гимназиста-отличника. К счастью, на это внимания не обращали: не такая уж это была большая редкость по тем временам ― пастух с каллиграфическим почерком…
― А он точно бывший пастух? ― спрашивает дочь, водя пальцем по глянцевой фотографии. ― На Ричарда Гира молодого похож.
― Говорю же: пастух, ― настаивает муж. ― Я тебе потом его анкету покажу ― копию, из архива. Там все черным по белому написано, его собственной рукой.
― А откуда тебе знать, что в анкете ― правда?
Муж смолкает: возразить и правда нечего. Восстанавливать прошлое ― как заниматься археологией: пропускать через пальцы тонны песка, выискивая драгоценные черепки и осколки. Или как вытягивать из земли большое дерево, корешок за корешком, стараясь не повредить. Но порой даже самая кропотливая работа не дает ничего, если корни эти давно уже обрублены чьей-то решительной рукой. И обиднее всего, если это была рука родного человека.
Одна из наших троюродных теток много лет хранила под кроватью коробку с письмами, открытками и фотографическими снимками: там, в толстенных пачках, рассортированное по годам и перевязанное суровой ниткой, содержалось все ее прошлое. А за пару недель до смерти, уже разбитая болезнью и прикованная к постели, она велела уничтожить содержимое коробки ― до последнего листка.
Противиться воле больной не посмели: бумаги были сожжены тут же, в комнате ― в металлическом тазу, на глазах у владелицы. Вскоре после этого она и умерла, успокоившись видом своей обратившейся в дым жизни. А дети ее до сих пор не могут себе простить, что не уберегли драгоценный архив…
― Когда изобрели фотографию? ― интересуется дочь, старательно пририсовывая к ветвям семейного дерева цветки и листочки.
― В начале XIX века, где-то в первой трети. Ну а фотоателье для всех желающих стали открываться уже ближе к концу века.
― Поздновато, ― сокрушенно качает она головой.
Фотокарточки ложатся на ватман ― вплотную, иногда касаясь друг друга краями, ― и сразу становится очевидной разность лиц. Скулы ― широкие калмыцкие и узкие польские; глаза ― раскосые монгольские, с набрякшими веками, и распахнутые, светлые; кудри ― черные и пшеничные; носы ― откровенно курносые и с явственной грузинской горбинкой. Украдкой поглядываю на дочь: все эти черты ― такие непохожие ― затаились в ней, скрутились в генетические спирали, свернулись и запаковались. Если через несколько лет ее слегка вздернутый нос распрямится, а волосы из светло-русых станут каштановыми, удивляться не следует. Вот уж правда: вопросы крови ― самые сложные в мире.
А вопросы характера и личного выбора? Если вдруг дочери захочется стать учительницей иностранного языка, будет ли это ее независимым решением или приветом из прошлого, от предков-педагогов? А если ей захочется сгоряча швырнуть в кого-нибудь сапогом, будет ли это проявлением ее темперамента или всего лишь наследством вредной прародительницы?
Где вообще лежит граница, отделяющая нас, людей XXI века, индивидуалистов и эгоцентриков, поборников интернета и компьютерных технологий, от предыдущих поколений? Есть ли эта граница? И так ли уж важно ее проводить? Может, самое главное ― все же не чувствовать за спиной пустоты? Знать, что там, позади, кто-то был? Иметь возможность оглянуться через плечо или даже протянуть руку?..
Когда наклеена последняя фотокарточка и вписано последнее имя, мы вешаем ватман на стену ― оценить плоды стараний. Пара десятков лиц ― зрелых, старых, но большей частью все же молодых и даже юных ― смотрят на нас. А мы смотрим на них. И понимаем, что тут, рядом с дочкиной кроватью, наше творение и останется ― надолго.
А что останется от нас самих ― лет эдак через сто? По большому счету, ровно то же самое: один портрет, одна-единственная фраза («тот самый дед, который…» или «та самая бабка, что…»). И пусть сегодня количество наших фотоснимков измеряется тысячами, а социальные сети документируют каждый шаг ― на ватман с фамильным древом вклеят только один наш портрет. И, показывая на него, наш правнук вспомнит что-то одно, главное.
Дочь получила «отлично» за выполненную работу (учительница посокрушалась, что формат поделки не соответствует указанному в задании, но снизить отметку не решилась).
Муж ― не то вдохновленный нашими трудами, не то по иной причине ― всерьез увлекся историей освоения Забайкалья; а вскоре его нашли через интернет дальние родственники ― узнали, что он занимается генеалогией семьи, и захотели объединить знания.
Я написала несколько рассказов о татарской деревне. С тех пор прошло пять лет. Родословная по-прежнему висит у изголовья дочкиной постели. Время от времени некоторые фотокарточки скручиваются, приподнимают уголки и облетают с дерева ― мы регулярно возвращаем их на положенные места. Возможно, какие-то снимки придется скоро обновить: на свету изображения бледнеют и теряют четкость (хотя мне больше по душе не глянцевая свежесть новых фото, а мягкость линий и приглушенные оттенки выцветших).
Недавно мы купили еще пару ватманов, склеили в длинную полосу и нарисовали семейную шкалу времени, куда наравне с историческими событиями нанесли и даты жизни наших предков, а также ― наши годы рождения. Повесили на противоположную стену.
В первые дни, проходя мимо, я не могла удержаться ― каждый раз останавливалась на пару минут и пробегала глазами весь XX век и начало XXI: в одной точке на шкале ― в одном и том же году ― завершилась Вторая мировая война и родился мой отец; в другой точке ― умер Сталин и родилась моя мать; в третьей ― закончилась война во Вьетнаме и родился муж… Все события записаны одним и тем же фломастером, одинаковым шрифтом, буквами одного размера. Впрочем, это уже совсем другая история. Или ― та же самая?
