Женский пляж
Мы появились на берегу Черного моря старшими лейтенантами — три «афганца», три холостяка, познакомившиеся в поезде. Эх, гульнем!
— Слава богу, мужской топот перед увольнением услышала, — сияла дежурная, когда мы, не дожидаясь лифта, скатывались вниз по лестнице. Наверное, она знавала другие времена, потому что улыбаться нам начала, едва мы переступили порог санатория в первый раз.
— А зачем увольняться, раз появились мы? — почуяв в ней родственную душу, напрямую спросили мы.
— Кончается моя холостяцкая жизнь, ребятки. Муж объявился, зовет к себе в Киев.
Про мужа нам не понравилось, и мы потопали к себе в номер. Однако через несколько часов, отметив прибытие, жаловались ей сами:
— Скучновато у вас, теть Нина.
— Так ведь одни «лыжники», — горестно провожала она взглядами шаркающий тапочками по коридору генералитет. — Какое им веселье, не рассыпаться бы.
— А вы подскажите, где не скучно.
— Э-э, сами найдете. Для этого ума не надо, были бы глаза да желание. Еще потом и меня пригласите.
Лукавила тетя Нина: уж ей-то, до сих пор симпатичной и общительной, да еще проработавшей в санатории полтора десятка лет, не знать каждый кустик и каждую девицу, согласную скоротать под ним вечерок с отпускником!
— Ничего, ничего, не последний день, — понимая, что мы хотим большего, чем просто соучастия во вздохах, успокоила она. Но заброшенную нами наживку не спешила вытаскивать. — Придите сначала в себя после дороги, а там видно будет.
Послушались. Два дня отмечали отпуск, не спускаясь даже в столовую. Благо в компании всегда найдется тот, кто пьет меньше всех. У нас реаниматором стал Олег. Пиво холодное, огурчики с базара по утрам, свежая рыбка к обеду — тут он не подводил, ставил нас на ноги в момент. Ответственнейший товарищ.
— Гуляете, молодые люди? — когда с завистью, когда с осуждением не забывали останавливать нас близлежащие «лыжники», если мы проявляли эмоции слишком ретиво.
— Приходим в себя, — вытягивались мы перед старшими офицерами, но тут же спешили на очередной тост из очередной банки, заочно посылая блюстителей нашей нравственности на все тридцать три буквы, включая «ы» и твердый знак.
Мы могли себе это позволить, потому что оказались первыми офицерами, приехавшими в отпуск из Афганистана. Он еще только-только начинался, и мы пока не были ни героями, ни несчастными: нас окружал лишь ореол таинственности и загадочности. Как же, вернулись из неведомой, страшной издалека страны, где стреляют и, говорят, даже убивают. К тому же никто из нас пока не заикался ни про какие льготы, никто ничего не требовал и ни на что не жаловался. А значит, были мы для чиновничьего люда и окружающих если и не желанными, то, во всяком случае, необременительными.
Единственные, кто подсуетился по собственной инициативе, — это медики. Взяли и отсекли от штабов и управлений, а значит, высшего начальствующего состава, часть путевок в санатории и рассыпали веером перед «афганцами»: вам необходимо, берите.
Не отказались. Жизнь вдруг увиделась нам в Афганистане хрупкой чашей в чьих-то неуверенных руках. А тут нам, пропахшим порохом, потом, консервами, гарью, толом, ружейной смазкой, соляркой; нам, пережившим на первых порах после ввода войск поносы, язвы, вшей; нам, бредившим женщинами, вдруг ни с того ни с сего! летом! на Черное море! при «медвежьем» отпуске в сорок пять суток! бесплатная путевка.
По уже густо загоревшим лицам и спокойствию к чинам, начавшим кишеть уже в вагоне южного поезда, мы, «афганцы», сразу вычислили друг друга и стали плечом к плечу у ресторанной стойки. А потом и перед тетей Ниной. Трое. По первым афганским временам — целый ограниченный контингент.
Вот за это и пили — за свое возвращение, за оставшихся за Гиндукушем друзей. Впрочем, это пили не мы — гуляли наши бесшабашность и молодость. Назад мы еще не оглядывались, но и совершенно не боялись того, что ждет впереди. Ха-а-рошее время.
— Ребятки, можно к вам? — постучались однажды к нам в дверь.
— О, тетя Нина! — Реаниматор отреагировал первым и обнял дежурную прямо на пороге.
— Ох, ребятки, сдается мне, что пора бы остановиться. — Она кивнула на стол с трехдневным бардаком.
— Господа офицеры. — Виктор, как самый разухабистый, потому что десантник, расплескивая из банки красные брызги «Изабеллы», наполнил четыре стакана.
— Господа офицеры, перед нами наш друг и прекрасная дама, чье слово для нас отныне закон. Тетя Нина, последний бокал — за вас. Остальное — в раковину. Заремба, — приказал он мне.
Я взял банку, вылил вино в умывальник, и мы гордо встали перед дежурной.
— Нет, на колени, — поддержала тон нежданная гостья и подняла нос кверху.
Мы рухнули на коврик, отставили локти под девяносто градусов — взяли уголок, поместили стаканы на тыльной стороне ладоней и, сдерживая дрожь, понесли их к губам. С облегчением впились в стекло, запрокинули головы. Опустошенные стаканы одновременно подбросили, переворачивая, вверх, под тревожное «ой» дежурной поймали и поставили у ее ног.
— Тетя Нина, для вас, для вас... — Виктор искал возможность выразить еще большую симпатию, но на глаза ничего не попадалось, а на ум ничего не приходило, и тогда он рывком снял с себя тельняшку. — Тетя Нина, вот они, пехота с солярой, мабута несчастная, просили ее у меня — не дал. Вам — дарю.
— Ой.
— Тетя Нина, — остановил ее радость Реаниматор, выпростав руку. — Секунду.
Он ногой распахнул дверцу шкафа, подтащил к себе сумку. Звонко вжикнул замком, покопался внутри и извлек хрустящий пакет с набором женских трусиков «неделька».
— Тетя Нина. — К этому времени я уже выдвинул тумбочку и держал на вытянутых руках шикарнейшие по тем временам солнцезащитные очки с дужками-выкрутасами.
Наша дама по-детски шмыгнула миниатюрным носиком, захлопала ресницами, стараясь остановить слезы. Да что она — мы сами готовы были зарыдать от умиления собой. От сознания, что вот так, спонтанно и запросто, обрушили на человека удовольствие. Воистину дарить приятнее, чем принимать подарки самому.
— Мальчики, — прошептала растроганная гостья, притянула нас к себе, принялась целовать. Затем в глазах ее взбрыкнулись и замерли, как перед стартом, бесенята. — Не заходить, — шмыгнула она в ванную.
Гордые друг другом, мы переглянулись и уставились на закрывшуюся дверь.
Как водится, всякая женщина прекрасна, надо лишь чуть выпить, дабы понять это. А поскольку выпито нами было значительно больше, то и тетя Нина показалась нам не только единомышленницей и другом, но и женщиной, с которой недурно оказаться рядом и провести вечерок. Не сомневаюсь, подобное же блуждало в головах Реаниматора и Десантника, потому что, когда отворилась дверь, мы замерли с открытыми ртами.
Тетя Нина вышла к нам в одной тельняшке. Не знаю, вскрыла ли она комплект реаниматорской «недельки», потому что тельняшка опускалась почти до колен, но лифчика, по крайней мере, не было: грудки свободно колыхались под материей, заставляя волноваться бело-голубые полосы и нас. Надев очки, тетя Нина замерла перед нами в позе манекенщицы, картинно подняв руку и отставив ножку.
В нее — аккуратную, сильную, загорелую и впились мы жадными, протрезвевшими взглядами. Кошмар: почти неделю ходим с дежурной запанибрата, а она вон какая...
— Эники-беники ели вареники, — ни с того ни с сего ляпнул Виктор. Наверное, чтобы просто прийти в себя.
— Я еще могу нравиться? — кокетливо тряхнула прической гостья и на две полоски вздернула вверх тельняшку.
О-о, что за издевательство над мужиками, отсидевшими по году в Афганистане! Десантник зыркнул вокруг испепеляющим взглядом, но мы с Реаниматором прикинулись бестолковыми и не дернулись с места, голодным нюхом чувствуя: тетя Нина сама никого конкретно не выделила, а значит, шансы у всех одинаковые.
— Тетя Нина, мы даем вам четыре часа, — «открыл» запасной парашют Виктор. — Ровно через четыре часа вы вместе с двумя своими подругами входите в ресторан у причала.
...Хорошо шиковать, когда есть деньги.
В кои-то веки, и то благодаря двойному афганскому окладу, заимели лишние сотенные даже мы, старшие лейтенанты.
— Господа офицеры. — Виктор, оглядев нас, взял меню. — Сегодня на вечер я предлагаю правило правой руки.
Ни я, ни Реаниматор понятия не имели, что это такое. В памяти всплыло что-то из физики, какое-то «правило буравчика», но тем не менее дружно кивнули — конечно, только правило правой руки. Придя в ресторан несколько минут назад, мы мгновенно поняли, как грубо и по-мальчишески прокололись. Вокруг вращалось столько всего и всякого на любой цвет и вкус, что пересыхало в горле. А тут приведут пятидесятилетних, неизвестно кого...
— Да-а, — с сожалением протянул Реаниматор, и мы с Десантником согласно вздохнули в ответ.
Но мы помнили, что на наших плечах погоны, мы искренне гордились ими и, стиснув зубы, стараясь не стрелять глазами по сторонам, ждали своей участи. Если тетя Нина вдруг приведет чертей с рогами, мы рассыплемся перед ними, как перед первыми красавицами всего Черноморского побережья. Из принципа.
Но тетя Нина — о, что за прелесть наша тетя Нина! — утерла нам нос, как слепым котятам. Она появилась в сопровождении двух ослепительных белокурых девиц. По крайней мере, нам так показалось после представлений о чертях с рогами. В первый момент мы даже не сообразили, что кому-то из нас достанется сама тетя Нина. Где там десантная резвость?
— Здесь, мы здесь, прошу, — выпорхнул из-за столика Десантник и указал на места, где около приборов лежали купленные нами розы.
Тетя Нина победно скосила глаза на подруг: ну, что я вам обещала? И села между мной и Десантником.
— Представляю старших лейтенантов, — взяв роль тамады, начал знакомить нас неприлично радостный Виктор. — Олег, — указал он на Реаниматора. — Первоклассный, между прочим, сапер. А это Алексей Заремба, наша разведка на южных рубежах Отечества. И я, Виктор, — Воздушно-десантные войска, которые вообще не нуждаются ни в каких представлениях.
— Оля, Лена, — представила подруг тетя Нина.
Вот тут-то Десантник, усаживая по другую сторону от себя Олю и тем самым оставляя мне тетю Нину, и повторил:
— Господа-товарищи, сегодня на вечер я предлагаю правило правой руки.
— А как это? — наклонилась к нему Оля.
Их волосы переплелись, и лично для меня стало окончательно ясно: с Олей я в полном пролете. С тайной надеждой переметнул взгляд на другой край стола, но и там Реаниматор помогал Лене вешать на спинку кресла сумочку. Значит, крест неудачника все же пал на мои плечи. Эх, тетя Нина, тетя Нина. Уж лучше бы ты привела с собой себе подобных, чтобы не сияли медными котелками рожи сотоварищей.
— Все элементарно, Оленька, — гусарил Десантник. Конечно, при таких ножках рядом со своими и я бы гарцевал, как буланой. — Правило правой руки — это когда накрываешь ладонью цены и берешь то, что нравится. А левой — наоборот, поскромнее, согласно ценам.
— Прелесть, — захлопала в ладоши Лена. — Я тоже за правую руку.
Мне же предстояло выбирать, как себя вести. Или постоянно напоминать всем, а особенно дежурной, кто здесь самый несчастный и по чьей милости, или наоборот — вывернуться, но доказать обратное.
У сцены загремели ударники, и прежде чем мои компаньоны дернулись, я встал и взял тетю Нину за руку:
— Мы танцуем. Позовете нас, когда накроете столик.
— Нас тоже, — подхватился Реаниматор. — Заказ сделает этот молодой человек, — указал он на Виктора подошедшему официанту.
— Он у нас сегодня правшой работает, — поддакнул я.
Десантник на этот раз слишком долго соображал, накололи мы его или все идет своим чередом. А мы тем временем втиснулись в толчею танцующих.
— А я думала, что у вас верховодит Виктор, — улыбнулась тетя Нина. — Молодцы. — Пусть крутится.
Я приблизился к ней, благо это было естественно в такой тесноте. Дотронулся до талии:
— Сегодняшний вечер — для тебя, Нина.
Я сломал и выбросил разницу в возрасте. Я решил: вознесу свой крест на такую высоту, где он засияет и ослепит остальных. Улыбайся, Ниночка, у тебя при улыбке открываются сразу все зубы — потому ты ослепительна. У тебя стройная фигура и, я чувствую, очень подвижное тело. Ноги, конечно, не такие, как у подруг, но красивые ноги интересны только издали, вблизи они роли не играют. Танцуем!
К нам пробились Олег и Лена — тоже довольные и улыбающиеся.
— А тетя Нина ничего, — то ли чтобы поддержать меня, то ли извиниться за грабеж под самым носом, а скорее всего, вполне искренне прошептал мне Реаниматор.
«Ну так давай поменяемся», — про себя подумал я. Но вслух сказал обратное:
— Ниночка — прелесть.
Олег удивленно поднял брови: быстрый ты. Музыканты тем временем перешли на медленный танец, и я распахнул объятия, принимая Нину. Она прильнула сразу всем телом, и я ощутил ее грудь, живот, ноги.
— Олег сказал, что ты красивая, — прошептал я, отыскав губами спрятавшееся в завитках ушко.
— А что скажешь ты? — Нина приподняла голову с моего плеча.
— Ни-че-го, — протянул я.
— По-че-му? — передразнила она.
— Не хочу, чтобы ты загордилась от своего величия и задрала нос кверху.
Нина испытующе глянула на меня и, поверив, что я не шучу, счастливо улыбнулась. Снова прильнула к груди.
— Эй, не усните, — раздался совсем рядом голос Реаниматора. — Виктор зовет.
— Вот так, Ниночка, и разрушают счастье: кто-то куда-то зовет, зачем-то надо идти, — вздохнул я.
— А давай не пойдем, — сощурила она глазки.
— Мы не пойдем, — эхом сообщил я кружащей вокруг нас парочке.
И тут я поймал взгляд Лены. Могу поклясться, что в нем промелькнула зависть. Она прекрасно знала, что посимпатичнее, а главное, помоложе подруги, и где-то в глубине души, видимо, приготовилась оказаться в центре внимания. Но оказалось, что того шика, той безоглядной влюбленности, которые с первой минуты перепали Нине, недостает как раз ей самой.
Хотя начало вечера, ясно дело — это ерунда. Важен финал. Тем более Лена и в самом деле лучше и красивее всех, как ни крути, ни отворачивайся и ни закрывай глаза. Даже Десантник здесь прогадал. Меняю и я Нину и Олю на одну Лену.
— Ладно, пойдемте, а то еще перцу подсыпят в бокалы, — словно почувствовала мое состояние Нина и первой направилась к столику.
Не дай бог кому-то еще попадать в положение, в котором оказался в тот вечер я. Просто приказать себе вести так, а не иначе, — это еще не все. Далеко не все. Я шарахался в своем настроении то к умилению от своей дамы, то просто ненавидел ее за подляну, которую она устроила.
Перепадало в репликах, жестах и ребятам. Да, видимо, столь откровенно, что они несколько раз бросали на меня тревожные и умоляющие взгляды: «Не губи вечер, потом разберемся».
Зачем, зачем Нина привела таких красивых девчат! А Лена просто прелесть — упругая, ядреная, кровь с молоком. И совсем уж тоскливо стало, когда, рассчитавшись — сдачи не надо! — мы оказались на улице. Ключ от номера мы не сдавали, и Реаниматор поднял его за металлическую болванку:
— Кто придет первым?
Дамы переглянулись: это, конечно, зависело от них. И тут Нина вновь качнула маятник моего настроения в свою пользу:
— Разбирайтесь вы, — откровенно забрала она меня на ночь.
На этот раз чувство некоторой зависти мелькнуло уже на лицах Десантника и Реаниматора: их подруги как-то неопределенно пожали плечами.
— Наше шампанское с нами? — проверила сумочку Нина и взяла меня под руку. — Всем до встречи...
Нет летом ночей на Черном море. Улицы, пляжи, скверики курортных городов не ведают покоя даже под звездами. Такое впечатление, будто добрая половина отдыхающих прилетела с Дальнего Востока и не желает признавать разницу во времени. Это впечатление подкреплялось и тем, что не существовало разницы и в возрасте среди гуляющих: светились не только белые рубашки и блузки молодых, но и седые головы стариков. А ночь тиха, а звезды крупны, а прибой ленив. И хороши все женщины вокруг, а лучше всех — та, которая идет рядом, к которой можно прикоснуться — ничего-ничего, это я просто так — и которая в ответ улыбнется, поднырнет под руку. И окажется, что именно от этой женской доверчивости мужики балдеют больше всего. Да еще когда рядом нет конкурентных ног. Когда в меру выпито, когда не только ты говоришь милые глупости, а тебе самому постоянно напоминают: как хорошо, что рядом ты, такой сильный и внимательный...
— Пойдем туда, где никого нет, — предложил я. — Если, конечно, можно отыскать здесь такое местечко.
Кажется, мы туда и шли: Нина лишь прижалась плотнее и чуть ускорила шаг. Народу попадалось все меньше, и я оглянулся на город, во все фонари глядевший нам вслед.
— Боишься? — подзадорила Нина. Сняла туфли, пошла по пенной кромке тяжело ворочающегося во сне моря.
«Афганцу» бояться в собственной стране? Обижаешь, начальник.
— Единственное, чего я могу бояться, — это холода. А мы, кажется, идем на юго-восток.
— Мы идем на женский пляж.
Все-таки это камень оказался виноват в том, что я споткнулся, а не сообщение Нины. Она вернулась ко мне, вытряхивающему песок из туфли, дождалась, когда обниму ее: женщина в объятиях сразу становится беззащитнее, и Нина тоже поникла, утихомирилась.
— Ты сказал, что сегодня мой вечер, а я хочу искупаться. С тобой. И выпить шампанского на берегу. Мне кажется, что подобного со мной уже никогда в жизни больше не произойдет, и поэтому... — Она замолчала, не договорив.
— А... женщин там много? — поторопился я перевести разговор: ко всему сегодняшнему мне еще не хватало слез, исповедей и истерик.
— Я одна. А что, тебе мало?
— Тебя достаточно, — слукавил немного я. — Идем.
— Считай, что уже пришли.
Узкая полоска песка и гальки между морем и обрывом — это и есть женский пляж? Разговоров о нем слышал столько, что невольно ожидал увидеть что-то необычное. А тут из экзотики — лишь лунная дорожка на умиротворенном море.
— Обними меня.
Я охотно повиновался.
— Тебе сегодня было немножко неудобно со мной, — вдруг проговорила Нина то, о чем я думал весь вечер. И тут же прикрыла мне ладошкой рот, когда я, естественно, попытался возмутиться. — Я же все видела и чувствовала, не маленькая. Но тем не менее ты все равно подарил мне прекрасный вечер. Спасибо тебе. Я, конечно, могла прийти с такими подругами, на чьем фоне выглядела бы десятиклассницей, но... пожалела вас. А вот себе не смогла отказать. Не смогла, прости. Я очень хотела побыть в компании.
— Перестань, Нина. Мне искренне, в самом деле, хорошо с тобой.
— Правда? Ты знаешь, а я чувствовала порой это. А через два дня я уеду, и ты, в отличие от своих друзей, станешь свободным. А хочешь, — перебила она мою очередную попытку возразить, — хочешь, еще что-то скажу?
— Скажи.
— Твои дружки, в отличие от тебя, сегодня будут ночевать в санатории, в своих постелях.
— Да-а? — Я посмотрел на лукаво и хитро улыбнувшуюся Нину, еще не зная, как реагировать на новость.
— Да. Обе они живут с родителями и дочками. Вот так им, — не злобно, но все равно мстительно закончила она.
В душе шевельнулась обида за ребят, так ловко подставленных, но потом вспомнилось, как они расхватывали эти ноги, растущие прямо из шеи. Наверное, Нина это тоже предвидела, выбирая подруг без отдельных квартир. Ох, женщины.
— Ладно, давай закончим эти разговоры и лучше просто выпьем.
— Давай.
Однако открыть бутылку не успели: послышались голоса, и мы присели за кустами у обрыва. Вот тебе и безлюдное место. Нет, ночам на юге решительно нельзя доверять.
На фоне блестящего чернотой моря стали прорисовываться фигуры, и я с удовлетворением различил фуражки на головах — свои, офицеры. Они возбужденно говорили все разом и прямо напротив нас вдруг остановились, словно лунная дорожка проходила только по этому месту. Блеснуло стекло, бульканье из горлышка перебило ленивый шелест волны.
— За море, которое мы охраняем. — Подняв стаканы, офицеры прямо в форме пошли в воду. Зайдя в нее по пояс, выпили, забросили бутылку в лунный блеск и морем, вдоль берега, пошли дальше.
— Сегодня же День пограничника, — вспомнил я дату.
— И все-таки в офицерах есть что-то такое, — задумчиво щелкнула пальцами Нина, и я мысленно поблагодарил пограничников за их выходку, невольно поднявшую и меня в глазах дамы. — Вернее, осталось от старых, известных нам лишь по книгам времен. Если откровенно, я и в наш санаторий пришла из желания, ну... как бы тебе объяснить, быть поближе, что ли, именно к вам, военным.
— А до этого где работала?
— В музее. Водила экскурсии.
— Наверное, мужчины рассматривали не экспонаты, а тебя. По крайней мере, я бы поступал именно так.
— Было дело, — согласилась Нина с дальней, пришедшей издалека улыбкой. — Редкий вечер обходился без звонков. «Алло, вы меня не помните? Я был у вас на экскурсии, в белой рубашке». А у меня экскурсанты все на одно лицо и на одну рубашку, запоминаются только те, кто задает много вопросов. «Алло, — продолжала Нина голосом очередного воздыхателя, — вы знаете, тут у меня случайно два билета оказалось в театр». — «И что, вы оба отдаете мне?» — «Нет, один вам, а второй — мне». Первое время бегала, как дурочка, думала: может, найду судьбу. Потом надоело, стала выбирать уже театры, а потом уже спектакли, а там — места... Поняла: звонят почему-то только те, у кого все есть — и семья, и дети, и машина, и дача, и карьера. А вот хочется им еще чего-то сверх этого, чтоб захлебываться... Противно. Потом стал садиться голос, и я с удовольствием перешла к вам.
Пограничники ушли уже далеко, и мы вылезли из укрытия.
— Мы так и не выпили.
— Без проблем, — расшатал пробку, она с хлопком выстрелила в темноту, и Нина со смехом подставила ладони под выпирающую из горлышка пену.
— А теперь я хочу искупаться, — капризно-повелительно сказала она, выпив две ладошки вина. — Только у меня с собой, естественно, купальника нет. Но пляж женский, поэтому ты или чуть отойди, или отвернись.
Конечно, лучше отступить на несколько шагов, потому что глаза привыкли к ночи и темнота густится, пряча очертания берегов, только вдали.
Нина расстегнула блузку, небрежно бросила ее на камни. Ярко, до рези в глазах забелел лифчик, но звонко щелкнула застежка, и он, взмахнув в воздухе крыльями, тоже опустился на землю. Нина стояла ко мне спиной и, когда выступила из опавшей у ее ног юбки, я не сразу понял, что вместе с ней она сняла и трусики. Дыхание перехватило, но, уловив мое движение к ней, Нина стремительно пошла к морю, врезалась в его спокойную гладь и блаженно взвизгнула.
— Иди сюда, это же очарование.
Представив себя в холодной воде, я передернулся. Но под ногами, словно подстреленный, белел подвернутыми крыльями лифчик, в лунной дорожке блаженствовала обнаженная женщина, и я дрожащими пальцами расстегнул рубашку.
Вода обожгла, впилась в тело миллионами игл. Впору было выскочить обратно на берег, но подплывшая Нина взмахнула руками, намереваясь обдать меня брызгами. Открылись взметнувшиеся вместе с руками белые грудки, и, чтобы быстрее прервать ужас холода, я бросился к ним. Не достал, ладони лишь скользнули по телу. Но все равно, с головой уходя под воду, успел коснуться мягкого живота и бедра. При таких условиях я готов был окунаться и в ледяную прорубь.
Торопливо вынырнул, стремясь овладеть вроде бы мне причитающимся. Но Нина, оттолкнувшись, поплыла в черноту моря. Нескольких гребков хватило, чтобы догнать ее, закружиться вокруг, с наслаждением отмечая каждое касание к женскому телу.
— Попробуй просто полежать и посмотреть в небо, — предложила она и повернулась на спину.
Сквозь темную воду просматривались белые, незагоревшие полосы на теле, но, чтобы не терзать себя, я перевернулся следом за ней. И, странное дело, на миг успокоился: как гармоничны вдруг оказываются красота женщины и природы! Насколько они едины и родственны! Какой идиот придумал, что женщина сотворена из ребра Адама?
И при этом все равно — какие могут быть звезды, какое небо, если рядом, лишь протяни руку, лежит, колышется женщина. На природу еще можно закрыть глаза, на женщину — нет таких сил. Хотя какой-то поэт и говорил: кто хочет все и сразу, тот беден тем, что не умеет ждать...
Нина снова почувствовала мое движение к ней и снова мудро остановила тихим голосом:
— Я очень люблю воду. Холодную даже больше, в ней словно заново рождаешься.
— Тогда будешь греть меня.
— Ну вот, дожила — уже грей мужчин. А тонуть, случайно, не собираешься?
— Только в твоих объятиях.
Пошутил и тут же пожалел о сказанном: как грубо звучит сейчас все, что неестественно. Единственное, что может быть честным сейчас, — это плыть назад, к берегу. Женщина все же сделана из мужского ребра — не можем мы без них.
— Плывем назад?
Пропустив Нину чуть вперед — джентльмен, черт побери, даже в воде, поплыл следом, стараясь не всплескивать и высмотреть у Нины хоть что-то в воде. Нащупав дно, оба остановились. Воздух был намного холоднее воды, но Нина, скорее всего, замерла потому, что выбирала, как ей поступить дальше.
Беря на себя инициативу — а попросту не имея больше сил сдерживаться, плюнул на поэта с его советами ждать, медленно подошел сзади, обнял. Нащупал мягкие бугорки, сжал их. Поцеловал через мокрые волосы шею. Потом легко поднял дежурную на руки и понес на берег. Вода, стекая с Нины, постепенно открывала ее всю, и небольшое озерко осталось лишь между животом и ногами, скрыв в своей малой глубине черный треугольничек...
Потом, в Афганистане, это снилось и представлялось мне тысячу раз: я несу Нину и озерко. И что-то надломилось во мне. Боясь признаться самому себе, вдруг заметил: после отпуска я перестал воевать за южные рубежи нашей Родины. Нет, я никого не предал и никого не подставил под пули вместо себя, здесь офицерская честь и совесть были чисты. Я просто стал бороться только за себя, за свое возвращение. «За свою дубленку», — как шутили по этому поводу в Афгане.
А вот вокруг служили друзья-лейтенанты, в каждом бою лезущие в первую шеренгу и готовые погибнуть, особо не огорчившись. И я сравнивал их с теми пограничниками, которые ради престижа службы пошли в море. Да-да, основная масса воевавших даже не ведала, что могла потерять вместе с жизнью.
А я уже знал. Я глотнул той влаги, которая пьянит и дурманит. Я знал, куда и к чему можно вернуться. Я уже не хотел терять даже память о том вечере с Ниной — о, какое блаженство отыскивать и согревать дрожащую женщину в наспех наброшенных одеждах!
И я стал осторожен, как лис, и беспощаден, как барс, к тем, кто мог бы и хотел убить меня. И мой орден Красной Звезды — именно за выживание, а не за особую храбрость в той войне.
И я выжил.
Но вдруг оказалось, что в душе поселилась не только тайная радость от этого. Запихиваясь в военно-транспортный самолет, вывозивший нашу замену в Союз, глядя в иллюминатор на провожавших и не находя среди них никого, кто бы пришел проводить меня, я ощутил и дикое паскудство к самому себе. И признался наконец в давно понятом: все-таки я предавал тех лейтенантов и капитанов, которые в бою думали о бое, а не о собственной шкуре. И потому правильно сделали, что не пришли к самолету. На войне трудно что-то скрыть, еще сложнее притвориться. И если меня сберегли для этой жизни лунная дорожка на женском пляже и Нина, то именно они же и заставили презирать себя.
— Возвращайся, — шептала как заклинание Нина в тот вечер у себя в квартире. — Возвращайся и найди меня.
— Теперь вернусь, — уверенно отвечал я, тогда еще не зная, что потом, всякий раз вспоминая афганскую войну, буду ненавидеть себя. Хотя ни в чем не виноват.
Я вернулся, но к Нине не поехал. И от путевок в тот санаторий каждый раз категорически отказывался.
Но невозможно обмануть судьбу и скрыться от прошлого.
Однажды на призывном пункте в Пятигорске я нос к носу столкнулся с Реаниматором. Как и я, он приехал за молодыми солдатами, и хотя на его груди висели две колодочки ордена Красной Звезды, на затертых погонах замызганного кителя вместо третьей звездочки виднелись дыры.
— Разжалован в доблестные лейтенанты, — пояснил Олег, поняв мое недоумение. — Не вовремя выпил.
Он и к тому часу уже был хорош, но когда сообщил, что Витька Десантник сгорел в бронетранспортере, подорвавшись на фугасе, мы все равно залезли в какое-то кафе на горушке. Я суетился, заказывал столик, невольно оттягивая момент воспоминаний, а Олег — пьяный, разжалованный, неухоженный — сидел гордо и... честно. А после третьего тоста, произнесенного за Десантника, вдруг что-то вспомнил:
— Погоди, но я, кажется, должен куда-то идти.
— Куда? — Я помнил его обязательность, но сейчас и она была словно в пику моему состоянию. Да и куда ему в таком безобразном виде! — Сиди уж.
— Нет. Я должен куда-то идти. Не помню куда, но надо.
Он с усилием встал, обнял фуражку и, прежде чем я успел его ухватить, перешагнул через перильца веранды, закувыркался вниз. У подножия горки встал, долго отряхивался, потом еще дольше устраивал на голове фуражку и смотрел по сторонам, выбирая направление. Поднять голову вверх не хватило сил, а я почему-то не крикнул, не напомнил о себе. Лишь смотрел ему вслед, пока Реаниматор не скрылся за кустарником.
Интересно, а достанься в тот вечер Нина ему или Десантнику, изменилось ли бы что-то в этом мире, в сегодняшнем раскладе судеб? Конечно, море, пляж, квартира до утра были бы и у них, но стала бы иной их жизнь? Или все же не миновать той дороги, что начертана на роду?
— Вам еще что-нибудь, товарищ капитан? — подошла официантка.
Я оказался единственным посетителем, и она, наверное, могла позволить себе проявить дополнительное внимание.
— Извините, а... у вас здесь есть женский пляж?
Девушка вспыхнула, относя мое желание на свой счет, и пришлось извиняться:
— Нет-нет, это мне просто вспомнилось.
— Но у нас ведь нет моря, откуда взяться пляжу? — осторожно улыбнулась официантка. Будь я пьяным, вопросу бы, наверное, не удивилась. Но все верно, назад пластинка не играется.
— Тогда бокал шампанского.
Я выпил за Нину, за нас троих, еще живых, не спившихся и никого не предавших. За свой кусочек жизни, неожиданно ставший таким прекрасным и проклятым...
— Слава богу, мужской топот перед увольнением услышала, — сияла дежурная, когда мы, не дожидаясь лифта, скатывались вниз по лестнице. Наверное, она знавала другие времена, потому что улыбаться нам начала, едва мы переступили порог санатория в первый раз.
— А зачем увольняться, раз появились мы? — почуяв в ней родственную душу, напрямую спросили мы.
— Кончается моя холостяцкая жизнь, ребятки. Муж объявился, зовет к себе в Киев.
Про мужа нам не понравилось, и мы потопали к себе в номер. Однако через несколько часов, отметив прибытие, жаловались ей сами:
— Скучновато у вас, теть Нина.
— Так ведь одни «лыжники», — горестно провожала она взглядами шаркающий тапочками по коридору генералитет. — Какое им веселье, не рассыпаться бы.
— А вы подскажите, где не скучно.
— Э-э, сами найдете. Для этого ума не надо, были бы глаза да желание. Еще потом и меня пригласите.
Лукавила тетя Нина: уж ей-то, до сих пор симпатичной и общительной, да еще проработавшей в санатории полтора десятка лет, не знать каждый кустик и каждую девицу, согласную скоротать под ним вечерок с отпускником!
— Ничего, ничего, не последний день, — понимая, что мы хотим большего, чем просто соучастия во вздохах, успокоила она. Но заброшенную нами наживку не спешила вытаскивать. — Придите сначала в себя после дороги, а там видно будет.
Послушались. Два дня отмечали отпуск, не спускаясь даже в столовую. Благо в компании всегда найдется тот, кто пьет меньше всех. У нас реаниматором стал Олег. Пиво холодное, огурчики с базара по утрам, свежая рыбка к обеду — тут он не подводил, ставил нас на ноги в момент. Ответственнейший товарищ.
— Гуляете, молодые люди? — когда с завистью, когда с осуждением не забывали останавливать нас близлежащие «лыжники», если мы проявляли эмоции слишком ретиво.
— Приходим в себя, — вытягивались мы перед старшими офицерами, но тут же спешили на очередной тост из очередной банки, заочно посылая блюстителей нашей нравственности на все тридцать три буквы, включая «ы» и твердый знак.
Мы могли себе это позволить, потому что оказались первыми офицерами, приехавшими в отпуск из Афганистана. Он еще только-только начинался, и мы пока не были ни героями, ни несчастными: нас окружал лишь ореол таинственности и загадочности. Как же, вернулись из неведомой, страшной издалека страны, где стреляют и, говорят, даже убивают. К тому же никто из нас пока не заикался ни про какие льготы, никто ничего не требовал и ни на что не жаловался. А значит, были мы для чиновничьего люда и окружающих если и не желанными, то, во всяком случае, необременительными.
Единственные, кто подсуетился по собственной инициативе, — это медики. Взяли и отсекли от штабов и управлений, а значит, высшего начальствующего состава, часть путевок в санатории и рассыпали веером перед «афганцами»: вам необходимо, берите.
Не отказались. Жизнь вдруг увиделась нам в Афганистане хрупкой чашей в чьих-то неуверенных руках. А тут нам, пропахшим порохом, потом, консервами, гарью, толом, ружейной смазкой, соляркой; нам, пережившим на первых порах после ввода войск поносы, язвы, вшей; нам, бредившим женщинами, вдруг ни с того ни с сего! летом! на Черное море! при «медвежьем» отпуске в сорок пять суток! бесплатная путевка.
По уже густо загоревшим лицам и спокойствию к чинам, начавшим кишеть уже в вагоне южного поезда, мы, «афганцы», сразу вычислили друг друга и стали плечом к плечу у ресторанной стойки. А потом и перед тетей Ниной. Трое. По первым афганским временам — целый ограниченный контингент.
Вот за это и пили — за свое возвращение, за оставшихся за Гиндукушем друзей. Впрочем, это пили не мы — гуляли наши бесшабашность и молодость. Назад мы еще не оглядывались, но и совершенно не боялись того, что ждет впереди. Ха-а-рошее время.
— Ребятки, можно к вам? — постучались однажды к нам в дверь.
— О, тетя Нина! — Реаниматор отреагировал первым и обнял дежурную прямо на пороге.
— Ох, ребятки, сдается мне, что пора бы остановиться. — Она кивнула на стол с трехдневным бардаком.
— Господа офицеры. — Виктор, как самый разухабистый, потому что десантник, расплескивая из банки красные брызги «Изабеллы», наполнил четыре стакана.
— Господа офицеры, перед нами наш друг и прекрасная дама, чье слово для нас отныне закон. Тетя Нина, последний бокал — за вас. Остальное — в раковину. Заремба, — приказал он мне.
Я взял банку, вылил вино в умывальник, и мы гордо встали перед дежурной.
— Нет, на колени, — поддержала тон нежданная гостья и подняла нос кверху.
Мы рухнули на коврик, отставили локти под девяносто градусов — взяли уголок, поместили стаканы на тыльной стороне ладоней и, сдерживая дрожь, понесли их к губам. С облегчением впились в стекло, запрокинули головы. Опустошенные стаканы одновременно подбросили, переворачивая, вверх, под тревожное «ой» дежурной поймали и поставили у ее ног.
— Тетя Нина, для вас, для вас... — Виктор искал возможность выразить еще большую симпатию, но на глаза ничего не попадалось, а на ум ничего не приходило, и тогда он рывком снял с себя тельняшку. — Тетя Нина, вот они, пехота с солярой, мабута несчастная, просили ее у меня — не дал. Вам — дарю.
— Ой.
— Тетя Нина, — остановил ее радость Реаниматор, выпростав руку. — Секунду.
Он ногой распахнул дверцу шкафа, подтащил к себе сумку. Звонко вжикнул замком, покопался внутри и извлек хрустящий пакет с набором женских трусиков «неделька».
— Тетя Нина. — К этому времени я уже выдвинул тумбочку и держал на вытянутых руках шикарнейшие по тем временам солнцезащитные очки с дужками-выкрутасами.
Наша дама по-детски шмыгнула миниатюрным носиком, захлопала ресницами, стараясь остановить слезы. Да что она — мы сами готовы были зарыдать от умиления собой. От сознания, что вот так, спонтанно и запросто, обрушили на человека удовольствие. Воистину дарить приятнее, чем принимать подарки самому.
— Мальчики, — прошептала растроганная гостья, притянула нас к себе, принялась целовать. Затем в глазах ее взбрыкнулись и замерли, как перед стартом, бесенята. — Не заходить, — шмыгнула она в ванную.
Гордые друг другом, мы переглянулись и уставились на закрывшуюся дверь.
Как водится, всякая женщина прекрасна, надо лишь чуть выпить, дабы понять это. А поскольку выпито нами было значительно больше, то и тетя Нина показалась нам не только единомышленницей и другом, но и женщиной, с которой недурно оказаться рядом и провести вечерок. Не сомневаюсь, подобное же блуждало в головах Реаниматора и Десантника, потому что, когда отворилась дверь, мы замерли с открытыми ртами.
Тетя Нина вышла к нам в одной тельняшке. Не знаю, вскрыла ли она комплект реаниматорской «недельки», потому что тельняшка опускалась почти до колен, но лифчика, по крайней мере, не было: грудки свободно колыхались под материей, заставляя волноваться бело-голубые полосы и нас. Надев очки, тетя Нина замерла перед нами в позе манекенщицы, картинно подняв руку и отставив ножку.
В нее — аккуратную, сильную, загорелую и впились мы жадными, протрезвевшими взглядами. Кошмар: почти неделю ходим с дежурной запанибрата, а она вон какая...
— Эники-беники ели вареники, — ни с того ни с сего ляпнул Виктор. Наверное, чтобы просто прийти в себя.
— Я еще могу нравиться? — кокетливо тряхнула прической гостья и на две полоски вздернула вверх тельняшку.
О-о, что за издевательство над мужиками, отсидевшими по году в Афганистане! Десантник зыркнул вокруг испепеляющим взглядом, но мы с Реаниматором прикинулись бестолковыми и не дернулись с места, голодным нюхом чувствуя: тетя Нина сама никого конкретно не выделила, а значит, шансы у всех одинаковые.
— Тетя Нина, мы даем вам четыре часа, — «открыл» запасной парашют Виктор. — Ровно через четыре часа вы вместе с двумя своими подругами входите в ресторан у причала.
...Хорошо шиковать, когда есть деньги.
В кои-то веки, и то благодаря двойному афганскому окладу, заимели лишние сотенные даже мы, старшие лейтенанты.
— Господа офицеры. — Виктор, оглядев нас, взял меню. — Сегодня на вечер я предлагаю правило правой руки.
Ни я, ни Реаниматор понятия не имели, что это такое. В памяти всплыло что-то из физики, какое-то «правило буравчика», но тем не менее дружно кивнули — конечно, только правило правой руки. Придя в ресторан несколько минут назад, мы мгновенно поняли, как грубо и по-мальчишески прокололись. Вокруг вращалось столько всего и всякого на любой цвет и вкус, что пересыхало в горле. А тут приведут пятидесятилетних, неизвестно кого...
— Да-а, — с сожалением протянул Реаниматор, и мы с Десантником согласно вздохнули в ответ.
Но мы помнили, что на наших плечах погоны, мы искренне гордились ими и, стиснув зубы, стараясь не стрелять глазами по сторонам, ждали своей участи. Если тетя Нина вдруг приведет чертей с рогами, мы рассыплемся перед ними, как перед первыми красавицами всего Черноморского побережья. Из принципа.
Но тетя Нина — о, что за прелесть наша тетя Нина! — утерла нам нос, как слепым котятам. Она появилась в сопровождении двух ослепительных белокурых девиц. По крайней мере, нам так показалось после представлений о чертях с рогами. В первый момент мы даже не сообразили, что кому-то из нас достанется сама тетя Нина. Где там десантная резвость?
— Здесь, мы здесь, прошу, — выпорхнул из-за столика Десантник и указал на места, где около приборов лежали купленные нами розы.
Тетя Нина победно скосила глаза на подруг: ну, что я вам обещала? И села между мной и Десантником.
— Представляю старших лейтенантов, — взяв роль тамады, начал знакомить нас неприлично радостный Виктор. — Олег, — указал он на Реаниматора. — Первоклассный, между прочим, сапер. А это Алексей Заремба, наша разведка на южных рубежах Отечества. И я, Виктор, — Воздушно-десантные войска, которые вообще не нуждаются ни в каких представлениях.
— Оля, Лена, — представила подруг тетя Нина.
Вот тут-то Десантник, усаживая по другую сторону от себя Олю и тем самым оставляя мне тетю Нину, и повторил:
— Господа-товарищи, сегодня на вечер я предлагаю правило правой руки.
— А как это? — наклонилась к нему Оля.
Их волосы переплелись, и лично для меня стало окончательно ясно: с Олей я в полном пролете. С тайной надеждой переметнул взгляд на другой край стола, но и там Реаниматор помогал Лене вешать на спинку кресла сумочку. Значит, крест неудачника все же пал на мои плечи. Эх, тетя Нина, тетя Нина. Уж лучше бы ты привела с собой себе подобных, чтобы не сияли медными котелками рожи сотоварищей.
— Все элементарно, Оленька, — гусарил Десантник. Конечно, при таких ножках рядом со своими и я бы гарцевал, как буланой. — Правило правой руки — это когда накрываешь ладонью цены и берешь то, что нравится. А левой — наоборот, поскромнее, согласно ценам.
— Прелесть, — захлопала в ладоши Лена. — Я тоже за правую руку.
Мне же предстояло выбирать, как себя вести. Или постоянно напоминать всем, а особенно дежурной, кто здесь самый несчастный и по чьей милости, или наоборот — вывернуться, но доказать обратное.
У сцены загремели ударники, и прежде чем мои компаньоны дернулись, я встал и взял тетю Нину за руку:
— Мы танцуем. Позовете нас, когда накроете столик.
— Нас тоже, — подхватился Реаниматор. — Заказ сделает этот молодой человек, — указал он на Виктора подошедшему официанту.
— Он у нас сегодня правшой работает, — поддакнул я.
Десантник на этот раз слишком долго соображал, накололи мы его или все идет своим чередом. А мы тем временем втиснулись в толчею танцующих.
— А я думала, что у вас верховодит Виктор, — улыбнулась тетя Нина. — Молодцы. — Пусть крутится.
Я приблизился к ней, благо это было естественно в такой тесноте. Дотронулся до талии:
— Сегодняшний вечер — для тебя, Нина.
Я сломал и выбросил разницу в возрасте. Я решил: вознесу свой крест на такую высоту, где он засияет и ослепит остальных. Улыбайся, Ниночка, у тебя при улыбке открываются сразу все зубы — потому ты ослепительна. У тебя стройная фигура и, я чувствую, очень подвижное тело. Ноги, конечно, не такие, как у подруг, но красивые ноги интересны только издали, вблизи они роли не играют. Танцуем!
К нам пробились Олег и Лена — тоже довольные и улыбающиеся.
— А тетя Нина ничего, — то ли чтобы поддержать меня, то ли извиниться за грабеж под самым носом, а скорее всего, вполне искренне прошептал мне Реаниматор.
«Ну так давай поменяемся», — про себя подумал я. Но вслух сказал обратное:
— Ниночка — прелесть.
Олег удивленно поднял брови: быстрый ты. Музыканты тем временем перешли на медленный танец, и я распахнул объятия, принимая Нину. Она прильнула сразу всем телом, и я ощутил ее грудь, живот, ноги.
— Олег сказал, что ты красивая, — прошептал я, отыскав губами спрятавшееся в завитках ушко.
— А что скажешь ты? — Нина приподняла голову с моего плеча.
— Ни-че-го, — протянул я.
— По-че-му? — передразнила она.
— Не хочу, чтобы ты загордилась от своего величия и задрала нос кверху.
Нина испытующе глянула на меня и, поверив, что я не шучу, счастливо улыбнулась. Снова прильнула к груди.
— Эй, не усните, — раздался совсем рядом голос Реаниматора. — Виктор зовет.
— Вот так, Ниночка, и разрушают счастье: кто-то куда-то зовет, зачем-то надо идти, — вздохнул я.
— А давай не пойдем, — сощурила она глазки.
— Мы не пойдем, — эхом сообщил я кружащей вокруг нас парочке.
И тут я поймал взгляд Лены. Могу поклясться, что в нем промелькнула зависть. Она прекрасно знала, что посимпатичнее, а главное, помоложе подруги, и где-то в глубине души, видимо, приготовилась оказаться в центре внимания. Но оказалось, что того шика, той безоглядной влюбленности, которые с первой минуты перепали Нине, недостает как раз ей самой.
Хотя начало вечера, ясно дело — это ерунда. Важен финал. Тем более Лена и в самом деле лучше и красивее всех, как ни крути, ни отворачивайся и ни закрывай глаза. Даже Десантник здесь прогадал. Меняю и я Нину и Олю на одну Лену.
— Ладно, пойдемте, а то еще перцу подсыпят в бокалы, — словно почувствовала мое состояние Нина и первой направилась к столику.
Не дай бог кому-то еще попадать в положение, в котором оказался в тот вечер я. Просто приказать себе вести так, а не иначе, — это еще не все. Далеко не все. Я шарахался в своем настроении то к умилению от своей дамы, то просто ненавидел ее за подляну, которую она устроила.
Перепадало в репликах, жестах и ребятам. Да, видимо, столь откровенно, что они несколько раз бросали на меня тревожные и умоляющие взгляды: «Не губи вечер, потом разберемся».
Зачем, зачем Нина привела таких красивых девчат! А Лена просто прелесть — упругая, ядреная, кровь с молоком. И совсем уж тоскливо стало, когда, рассчитавшись — сдачи не надо! — мы оказались на улице. Ключ от номера мы не сдавали, и Реаниматор поднял его за металлическую болванку:
— Кто придет первым?
Дамы переглянулись: это, конечно, зависело от них. И тут Нина вновь качнула маятник моего настроения в свою пользу:
— Разбирайтесь вы, — откровенно забрала она меня на ночь.
На этот раз чувство некоторой зависти мелькнуло уже на лицах Десантника и Реаниматора: их подруги как-то неопределенно пожали плечами.
— Наше шампанское с нами? — проверила сумочку Нина и взяла меня под руку. — Всем до встречи...
Нет летом ночей на Черном море. Улицы, пляжи, скверики курортных городов не ведают покоя даже под звездами. Такое впечатление, будто добрая половина отдыхающих прилетела с Дальнего Востока и не желает признавать разницу во времени. Это впечатление подкреплялось и тем, что не существовало разницы и в возрасте среди гуляющих: светились не только белые рубашки и блузки молодых, но и седые головы стариков. А ночь тиха, а звезды крупны, а прибой ленив. И хороши все женщины вокруг, а лучше всех — та, которая идет рядом, к которой можно прикоснуться — ничего-ничего, это я просто так — и которая в ответ улыбнется, поднырнет под руку. И окажется, что именно от этой женской доверчивости мужики балдеют больше всего. Да еще когда рядом нет конкурентных ног. Когда в меру выпито, когда не только ты говоришь милые глупости, а тебе самому постоянно напоминают: как хорошо, что рядом ты, такой сильный и внимательный...
— Пойдем туда, где никого нет, — предложил я. — Если, конечно, можно отыскать здесь такое местечко.
Кажется, мы туда и шли: Нина лишь прижалась плотнее и чуть ускорила шаг. Народу попадалось все меньше, и я оглянулся на город, во все фонари глядевший нам вслед.
— Боишься? — подзадорила Нина. Сняла туфли, пошла по пенной кромке тяжело ворочающегося во сне моря.
«Афганцу» бояться в собственной стране? Обижаешь, начальник.
— Единственное, чего я могу бояться, — это холода. А мы, кажется, идем на юго-восток.
— Мы идем на женский пляж.
Все-таки это камень оказался виноват в том, что я споткнулся, а не сообщение Нины. Она вернулась ко мне, вытряхивающему песок из туфли, дождалась, когда обниму ее: женщина в объятиях сразу становится беззащитнее, и Нина тоже поникла, утихомирилась.
— Ты сказал, что сегодня мой вечер, а я хочу искупаться. С тобой. И выпить шампанского на берегу. Мне кажется, что подобного со мной уже никогда в жизни больше не произойдет, и поэтому... — Она замолчала, не договорив.
— А... женщин там много? — поторопился я перевести разговор: ко всему сегодняшнему мне еще не хватало слез, исповедей и истерик.
— Я одна. А что, тебе мало?
— Тебя достаточно, — слукавил немного я. — Идем.
— Считай, что уже пришли.
Узкая полоска песка и гальки между морем и обрывом — это и есть женский пляж? Разговоров о нем слышал столько, что невольно ожидал увидеть что-то необычное. А тут из экзотики — лишь лунная дорожка на умиротворенном море.
— Обними меня.
Я охотно повиновался.
— Тебе сегодня было немножко неудобно со мной, — вдруг проговорила Нина то, о чем я думал весь вечер. И тут же прикрыла мне ладошкой рот, когда я, естественно, попытался возмутиться. — Я же все видела и чувствовала, не маленькая. Но тем не менее ты все равно подарил мне прекрасный вечер. Спасибо тебе. Я, конечно, могла прийти с такими подругами, на чьем фоне выглядела бы десятиклассницей, но... пожалела вас. А вот себе не смогла отказать. Не смогла, прости. Я очень хотела побыть в компании.
— Перестань, Нина. Мне искренне, в самом деле, хорошо с тобой.
— Правда? Ты знаешь, а я чувствовала порой это. А через два дня я уеду, и ты, в отличие от своих друзей, станешь свободным. А хочешь, — перебила она мою очередную попытку возразить, — хочешь, еще что-то скажу?
— Скажи.
— Твои дружки, в отличие от тебя, сегодня будут ночевать в санатории, в своих постелях.
— Да-а? — Я посмотрел на лукаво и хитро улыбнувшуюся Нину, еще не зная, как реагировать на новость.
— Да. Обе они живут с родителями и дочками. Вот так им, — не злобно, но все равно мстительно закончила она.
В душе шевельнулась обида за ребят, так ловко подставленных, но потом вспомнилось, как они расхватывали эти ноги, растущие прямо из шеи. Наверное, Нина это тоже предвидела, выбирая подруг без отдельных квартир. Ох, женщины.
— Ладно, давай закончим эти разговоры и лучше просто выпьем.
— Давай.
Однако открыть бутылку не успели: послышались голоса, и мы присели за кустами у обрыва. Вот тебе и безлюдное место. Нет, ночам на юге решительно нельзя доверять.
На фоне блестящего чернотой моря стали прорисовываться фигуры, и я с удовлетворением различил фуражки на головах — свои, офицеры. Они возбужденно говорили все разом и прямо напротив нас вдруг остановились, словно лунная дорожка проходила только по этому месту. Блеснуло стекло, бульканье из горлышка перебило ленивый шелест волны.
— За море, которое мы охраняем. — Подняв стаканы, офицеры прямо в форме пошли в воду. Зайдя в нее по пояс, выпили, забросили бутылку в лунный блеск и морем, вдоль берега, пошли дальше.
— Сегодня же День пограничника, — вспомнил я дату.
— И все-таки в офицерах есть что-то такое, — задумчиво щелкнула пальцами Нина, и я мысленно поблагодарил пограничников за их выходку, невольно поднявшую и меня в глазах дамы. — Вернее, осталось от старых, известных нам лишь по книгам времен. Если откровенно, я и в наш санаторий пришла из желания, ну... как бы тебе объяснить, быть поближе, что ли, именно к вам, военным.
— А до этого где работала?
— В музее. Водила экскурсии.
— Наверное, мужчины рассматривали не экспонаты, а тебя. По крайней мере, я бы поступал именно так.
— Было дело, — согласилась Нина с дальней, пришедшей издалека улыбкой. — Редкий вечер обходился без звонков. «Алло, вы меня не помните? Я был у вас на экскурсии, в белой рубашке». А у меня экскурсанты все на одно лицо и на одну рубашку, запоминаются только те, кто задает много вопросов. «Алло, — продолжала Нина голосом очередного воздыхателя, — вы знаете, тут у меня случайно два билета оказалось в театр». — «И что, вы оба отдаете мне?» — «Нет, один вам, а второй — мне». Первое время бегала, как дурочка, думала: может, найду судьбу. Потом надоело, стала выбирать уже театры, а потом уже спектакли, а там — места... Поняла: звонят почему-то только те, у кого все есть — и семья, и дети, и машина, и дача, и карьера. А вот хочется им еще чего-то сверх этого, чтоб захлебываться... Противно. Потом стал садиться голос, и я с удовольствием перешла к вам.
Пограничники ушли уже далеко, и мы вылезли из укрытия.
— Мы так и не выпили.
— Без проблем, — расшатал пробку, она с хлопком выстрелила в темноту, и Нина со смехом подставила ладони под выпирающую из горлышка пену.
— А теперь я хочу искупаться, — капризно-повелительно сказала она, выпив две ладошки вина. — Только у меня с собой, естественно, купальника нет. Но пляж женский, поэтому ты или чуть отойди, или отвернись.
Конечно, лучше отступить на несколько шагов, потому что глаза привыкли к ночи и темнота густится, пряча очертания берегов, только вдали.
Нина расстегнула блузку, небрежно бросила ее на камни. Ярко, до рези в глазах забелел лифчик, но звонко щелкнула застежка, и он, взмахнув в воздухе крыльями, тоже опустился на землю. Нина стояла ко мне спиной и, когда выступила из опавшей у ее ног юбки, я не сразу понял, что вместе с ней она сняла и трусики. Дыхание перехватило, но, уловив мое движение к ней, Нина стремительно пошла к морю, врезалась в его спокойную гладь и блаженно взвизгнула.
— Иди сюда, это же очарование.
Представив себя в холодной воде, я передернулся. Но под ногами, словно подстреленный, белел подвернутыми крыльями лифчик, в лунной дорожке блаженствовала обнаженная женщина, и я дрожащими пальцами расстегнул рубашку.
Вода обожгла, впилась в тело миллионами игл. Впору было выскочить обратно на берег, но подплывшая Нина взмахнула руками, намереваясь обдать меня брызгами. Открылись взметнувшиеся вместе с руками белые грудки, и, чтобы быстрее прервать ужас холода, я бросился к ним. Не достал, ладони лишь скользнули по телу. Но все равно, с головой уходя под воду, успел коснуться мягкого живота и бедра. При таких условиях я готов был окунаться и в ледяную прорубь.
Торопливо вынырнул, стремясь овладеть вроде бы мне причитающимся. Но Нина, оттолкнувшись, поплыла в черноту моря. Нескольких гребков хватило, чтобы догнать ее, закружиться вокруг, с наслаждением отмечая каждое касание к женскому телу.
— Попробуй просто полежать и посмотреть в небо, — предложила она и повернулась на спину.
Сквозь темную воду просматривались белые, незагоревшие полосы на теле, но, чтобы не терзать себя, я перевернулся следом за ней. И, странное дело, на миг успокоился: как гармоничны вдруг оказываются красота женщины и природы! Насколько они едины и родственны! Какой идиот придумал, что женщина сотворена из ребра Адама?
И при этом все равно — какие могут быть звезды, какое небо, если рядом, лишь протяни руку, лежит, колышется женщина. На природу еще можно закрыть глаза, на женщину — нет таких сил. Хотя какой-то поэт и говорил: кто хочет все и сразу, тот беден тем, что не умеет ждать...
Нина снова почувствовала мое движение к ней и снова мудро остановила тихим голосом:
— Я очень люблю воду. Холодную даже больше, в ней словно заново рождаешься.
— Тогда будешь греть меня.
— Ну вот, дожила — уже грей мужчин. А тонуть, случайно, не собираешься?
— Только в твоих объятиях.
Пошутил и тут же пожалел о сказанном: как грубо звучит сейчас все, что неестественно. Единственное, что может быть честным сейчас, — это плыть назад, к берегу. Женщина все же сделана из мужского ребра — не можем мы без них.
— Плывем назад?
Пропустив Нину чуть вперед — джентльмен, черт побери, даже в воде, поплыл следом, стараясь не всплескивать и высмотреть у Нины хоть что-то в воде. Нащупав дно, оба остановились. Воздух был намного холоднее воды, но Нина, скорее всего, замерла потому, что выбирала, как ей поступить дальше.
Беря на себя инициативу — а попросту не имея больше сил сдерживаться, плюнул на поэта с его советами ждать, медленно подошел сзади, обнял. Нащупал мягкие бугорки, сжал их. Поцеловал через мокрые волосы шею. Потом легко поднял дежурную на руки и понес на берег. Вода, стекая с Нины, постепенно открывала ее всю, и небольшое озерко осталось лишь между животом и ногами, скрыв в своей малой глубине черный треугольничек...
Потом, в Афганистане, это снилось и представлялось мне тысячу раз: я несу Нину и озерко. И что-то надломилось во мне. Боясь признаться самому себе, вдруг заметил: после отпуска я перестал воевать за южные рубежи нашей Родины. Нет, я никого не предал и никого не подставил под пули вместо себя, здесь офицерская честь и совесть были чисты. Я просто стал бороться только за себя, за свое возвращение. «За свою дубленку», — как шутили по этому поводу в Афгане.
А вот вокруг служили друзья-лейтенанты, в каждом бою лезущие в первую шеренгу и готовые погибнуть, особо не огорчившись. И я сравнивал их с теми пограничниками, которые ради престижа службы пошли в море. Да-да, основная масса воевавших даже не ведала, что могла потерять вместе с жизнью.
А я уже знал. Я глотнул той влаги, которая пьянит и дурманит. Я знал, куда и к чему можно вернуться. Я уже не хотел терять даже память о том вечере с Ниной — о, какое блаженство отыскивать и согревать дрожащую женщину в наспех наброшенных одеждах!
И я стал осторожен, как лис, и беспощаден, как барс, к тем, кто мог бы и хотел убить меня. И мой орден Красной Звезды — именно за выживание, а не за особую храбрость в той войне.
И я выжил.
Но вдруг оказалось, что в душе поселилась не только тайная радость от этого. Запихиваясь в военно-транспортный самолет, вывозивший нашу замену в Союз, глядя в иллюминатор на провожавших и не находя среди них никого, кто бы пришел проводить меня, я ощутил и дикое паскудство к самому себе. И признался наконец в давно понятом: все-таки я предавал тех лейтенантов и капитанов, которые в бою думали о бое, а не о собственной шкуре. И потому правильно сделали, что не пришли к самолету. На войне трудно что-то скрыть, еще сложнее притвориться. И если меня сберегли для этой жизни лунная дорожка на женском пляже и Нина, то именно они же и заставили презирать себя.
— Возвращайся, — шептала как заклинание Нина в тот вечер у себя в квартире. — Возвращайся и найди меня.
— Теперь вернусь, — уверенно отвечал я, тогда еще не зная, что потом, всякий раз вспоминая афганскую войну, буду ненавидеть себя. Хотя ни в чем не виноват.
Я вернулся, но к Нине не поехал. И от путевок в тот санаторий каждый раз категорически отказывался.
Но невозможно обмануть судьбу и скрыться от прошлого.
Однажды на призывном пункте в Пятигорске я нос к носу столкнулся с Реаниматором. Как и я, он приехал за молодыми солдатами, и хотя на его груди висели две колодочки ордена Красной Звезды, на затертых погонах замызганного кителя вместо третьей звездочки виднелись дыры.
— Разжалован в доблестные лейтенанты, — пояснил Олег, поняв мое недоумение. — Не вовремя выпил.
Он и к тому часу уже был хорош, но когда сообщил, что Витька Десантник сгорел в бронетранспортере, подорвавшись на фугасе, мы все равно залезли в какое-то кафе на горушке. Я суетился, заказывал столик, невольно оттягивая момент воспоминаний, а Олег — пьяный, разжалованный, неухоженный — сидел гордо и... честно. А после третьего тоста, произнесенного за Десантника, вдруг что-то вспомнил:
— Погоди, но я, кажется, должен куда-то идти.
— Куда? — Я помнил его обязательность, но сейчас и она была словно в пику моему состоянию. Да и куда ему в таком безобразном виде! — Сиди уж.
— Нет. Я должен куда-то идти. Не помню куда, но надо.
Он с усилием встал, обнял фуражку и, прежде чем я успел его ухватить, перешагнул через перильца веранды, закувыркался вниз. У подножия горки встал, долго отряхивался, потом еще дольше устраивал на голове фуражку и смотрел по сторонам, выбирая направление. Поднять голову вверх не хватило сил, а я почему-то не крикнул, не напомнил о себе. Лишь смотрел ему вслед, пока Реаниматор не скрылся за кустарником.
Интересно, а достанься в тот вечер Нина ему или Десантнику, изменилось ли бы что-то в этом мире, в сегодняшнем раскладе судеб? Конечно, море, пляж, квартира до утра были бы и у них, но стала бы иной их жизнь? Или все же не миновать той дороги, что начертана на роду?
— Вам еще что-нибудь, товарищ капитан? — подошла официантка.
Я оказался единственным посетителем, и она, наверное, могла позволить себе проявить дополнительное внимание.
— Извините, а... у вас здесь есть женский пляж?
Девушка вспыхнула, относя мое желание на свой счет, и пришлось извиняться:
— Нет-нет, это мне просто вспомнилось.
— Но у нас ведь нет моря, откуда взяться пляжу? — осторожно улыбнулась официантка. Будь я пьяным, вопросу бы, наверное, не удивилась. Но все верно, назад пластинка не играется.
— Тогда бокал шампанского.
Я выпил за Нину, за нас троих, еще живых, не спившихся и никого не предавших. За свой кусочек жизни, неожиданно ставший таким прекрасным и проклятым...
