Из цикла «Гимн»

В глухомани

Почитающий доблесть и равнодушный к славе,
Запустил в мое сердце амур не стрелу, а пулю, —
Как служивый солдат на забытой всеми заставе,
Я бессменно твой сон и явь твою караулю.

От мифической пули розой становится рана,
А шипы — охраной любви. В преклонные годы
В этой птичьей глуши — я тебе антенна, мембрана,
Телефонная связь и даже — прогноз погоды.

Ничего, что о нас забывают друзья-собратья, —
Бремя общих тревог бесконтактным делает время, —
И когда бытию устаю раскрывать объятья,
Пуля в сердце моем проникает в мое же темя, —

Ни за что не дает мне расслабиться, а тем паче
Не дает поглупеть. Оттого и зрение зорче, —
Вот и вижу, что мы одни на бесхозной даче,
Что строка всё длиннее, а жизнь — короче.


В ванной комнате

Я курю фимиам, а он пенится словно шампунь,
Я купаю тебя в моей глубокой любви.
Я седа, как в июне луна, ты седой, как лунь,
Но о смерти не смей! Не смей умирать, живи!

Ты глядишь сквозь меня, как сквозь воду владыка морей,
Говоришь, как ветер, дыханьем глубин сквозя:
Кто не помнит о гибели, тот и помрет скорей,
Без раздумий о смерти понять и жизни нельзя.

Иноземный взбиваю шампунь и смеюсь в ответ:
Ты, мой милый, как вечнозеленое море, стар...
На змею батареи махровый халат надет,
А на зеркале плачет моими слезами пар.


В лесу

У тебя в глазах вековечный растаял лед,
У меня в глазах вековая застыла темь,
По-научному мы как будто — с катодом анод,
По-народному мы — неразлучны, как свет и тень.

Я — жена твоя и припадаю к твоим стопам, —
Увлажняю слезами и сукровицей ребра,
Из которого вышла, а ты, мой свет, мой Адам,
Осушаешь мой лоб, ибо почва в лесу сыра.

Много тысячелетий прошло с тех эдемских пор,
Лишь любовь не прошла, потому что одна она —
Суть пространства и времени. А троянский раздор
И война, как и ныне, — из-за золотого руна.

Прежде — шерсть золотая, теперь — золотой песок...
Ради красного слова любовь называли певцы
Всех несчастий причиной (любовь возвышает и слог),
Но от лжи и у римской волчицы отсохли сосцы.

И певцы — ни при чем. За словцо я цепляюсь сама,
Как сейчас уцепилась за клюквенные персты...
Ах, мой свет, твоя тень не умрет от большого ума,
А беззвучно исчезнет, как только исчезнешь ты.


У Яффских ворот

Я — твоя Суламифь, мой старый царь Соломон,
Твои мышцы ослабли, но твой проницателен взгляд.
Тайны нет для тебя, но, взглянув на зеленый склон,
Ты меня не узнаешь, одетую в платье до пят,
Меж старух, собирающих розовый виноград.

И раздев — не узнал бы, — как волны песка мой живот,
И давно мои ноги утратили гибкость лоз,
Грудь моя — как на древней пальме увядший плод,
А сквозь кожу сосуды видны, как сквозь крылья стрекоз.
Иногда я тебя поджидаю у Яффских ворот.

Но к тебе не приближусь. Зачем огорчать царя?
Славен духом мужчина, а женщина — красотой.
От объятий твоих остывая и вновь горя,
Наслаждалась я песней не меньше, чем плотью тугой,
Ведь любовь появилась Песне благодаря.

Ах, какими словами ты возбуждал мой слух,
Даже волос мой сравнивал с солнечным завитком...
Для бездушной страсти сгодился бы и пастух.
Но ведь дело не в том, чтоб бурлила кровь кипятком,
А чтоб сердце взлетало, как с персиков спелый пух.

Я вкушала слова твои, словно пчела пыльцу,
Неужели, мой царь, твой любовный гимн красоте,
До тебя недоступный ни одному певцу,
Только стал ты стареть, привел тебя к суете —
К поклоненью заморскому золотому тельцу?

В стороне от тебя за тебя всей любовью моей
Постоянно молюсь. И сейчас в тишине ночной
Зажигаю в песчаной посудине семь свечей,
Раздираю рубаху и сыплю пепел печной
На седины: Царя укрепи, а тельца забей!


На садовой скамейке

На садовой скамейке средь буйного сорняка
Дотемна в подкидного режемся дурака.
Старосветских помещиков в возрасте перегнав,
Что еще могут делать два старые старика
В одичалые дни посреди некультурных трав?

Наши дни одичали от всяких бессильных забот —
Чем и как подпереть крыльцо и створки ворот,
Как дойти до аптеки, на что лекарства купить?
Всё же, будь старосветскими, — мы бы варили компот
Иль взялись подоконник геранью красной кропить.

За день мы устаем от чтенья газет и книг,
Но особенно от газет, где столько пиарских интриг.
Вот и режемся в карты. Но вот, дорогой, беда —
Ты в игре, как и в жизни, проигрывать не привык,
И ловчу, чтобы в дурочках мне пребывать всегда.

Ты, проигрывая, глядишь, как раненый тигр.
И война для мужчин, знать, одна из азартных игр
На аренах времен... Слава Богу, ты вышел живым,
Хоть попал в сталинградский, в кровокипящий тигль...
Но ты к глупостям не прислушивайся моим.

Дама бубен — с цветком, с сердечком — дама червей,
Я трефовая и — твой лучший в судьбе трофей,
Хоть досталась легко, ты и в этом — козырный туз.
Вечерком мы играем, но утро-то — мудреней, —
По утрам мы сдаемся на милость печальных муз.



Ревность

В уходящую спину смущенно смотрю из окна...
Твоя ревность и трогательна и смешна, —
Неужели не видишь, что я и стара, и страшна,
И, помимо тебя, никому на земле не нужна?

Ну какая тут трогательность и какой тут смех?
Ты от нашего крова, одетого в мшистый мех,
И от быта, сплошь состоящего из прорех,
Так и рвешься, ревнуя, отвадить буквально всех.

А приходят к нам исключительно из доброты —
С крыши мох соскрести, кое-где подвинтить винты,
Да еще приносят мне молодые цветы
В благодарность, что жив и мной обихожен ты.

А еще и тайная есть корысть у гостей,
А вернее, мечта — до старых дожить костей
И любимыми быть, и на склоне преклонных дней
Слушать гимны себе, что свежей любых новостей.

И ревнуют меня к тебе как любви пример,
Так что ты свою ревность бездумную поумерь,
Чтобы в мире, где столько зла и безумных потерь,
Всяк входящему я открывала с улыбкой дверь.



Наша встреча

Дятел долбит по коре — легко ль червяка добыть?
Я поднялась на заре и медлю тебя будить.

Своё ты отвоевал — у каждого свой мороз, —
Ты ладожский лед целовал и по волжскому полз.

А в морге был мой мороз, — пошла сирота в санчасть
Тянуть погребальный воз, чтоб с голоду не пропасть.

Есть сокровенный смысл в стыковке судьбы с судьбой —
Чтоб разморозить жизнь, встретились мы с тобой.



Над прудом

Милый мой, пусть хозяйки думают о зиме,
Ну а мне ни к чему, когда — вот здесь и сейчас
Все травинки, листочки и ряска, жизнью сочась, —
На зелёные буквы похожи в синем письме.

Может быть, из Одессы тебе, а мне из Баку
Есть привет, как бывало... И хоть за нами — Москва,
Мы грустим. А трава выводит «ква-ква»,
Мы грустим. А листва выводит «ку-ку».

Да, империя откуковала, и там, где мы
Родились, совершенно другие страны уже, —
Это мне не строкой, а осокою — по душе,
Это мне не оскомина от незрелой хурмы.

Там уже не цветёт на каштанах русская речь,
И по-русски уже не говорит инжир...
Некрасиво грустить, что распался имперский мир,
Но и чувством распада немыслимо пренебречь.

Так что кстати пришлись о запасе к зиме слова, —
И тоску мою твой усекает душевный нерв,
Прежде чем затоскую... Не бойся — распада червь
Не коснётся меня — пока с тобой и жива.

Гул волны черноморской — в раковинах ушей
У тебя, а в моих — каспийской волны прибой,
Но печальную оду заканчиваю мольбой:
Хорошей, земля, из последних сил хорошей!


* * *

Ты — жертва лавра, я — добыча тёрна,
И нам признаться в этом не зазорно,

Коль в очи времени смотреть в упор, —
В одно сошлись Голгофа и Фавор.

Мы молоды, поскольку слишком стары.
Судьбы нерукотворные удары,

Во-первых, претерпели. Во-вторых,
Лишь жертвы оставляются в живых

Рукою горней.