Мозаика
Что сердце? огород неполотый…
М. Кузмин
Не огород — скорее, вертоград
непроходимый иль цветник заброшенный:
начало запустения, разлада…
Бог-огородник урожаю рад,
для праведных взрастил небесный Сад,
но, пустоцветная, что луг нескошенный,
душа распаду собственному рада.
Переплетения кустов и трав —
о, как пушицы фонари вблизи горят! —
мне преграждали путь, когда упрямо
я брёл сквозь заросли… Душа, вобрав
всю соль земли, иных взыскует прав:
тесна закона каменная изгородь,
когда за ней открыта панорама.
Я рассмотрел листа живую ткань:
зубцы, прожилки — торжество симметрии,
окраску без отметины болезни, —
и вилами размётанную стлань…
Бессмыслицы сверкающая грань,
душа не тщится вырваться из смерти: и
цветок, и лист, и ветка — бесполезны.
Ни известь, ни железно-серный яд,
ни бром не остановят омертвения,
начавшегося с крапинки, пылинки, —
причудливей становится наряд,
и вглубь уходят корни… Нет назад
пути, раскаяние — род забвения:
душа не меньше мыслящей былинки.
Как тонок увядания узор!
И как догадка, ставшая архаикой:
недуг и совершенство — побратимы, —
горька… Но если это так, то взор,
души болящей оправдав позор,
пусть восхитится листовой мозаикой,
чьё разрушение необратимо.
М. Кузмин
Не огород — скорее, вертоград
непроходимый иль цветник заброшенный:
начало запустения, разлада…
Бог-огородник урожаю рад,
для праведных взрастил небесный Сад,
но, пустоцветная, что луг нескошенный,
душа распаду собственному рада.
Переплетения кустов и трав —
о, как пушицы фонари вблизи горят! —
мне преграждали путь, когда упрямо
я брёл сквозь заросли… Душа, вобрав
всю соль земли, иных взыскует прав:
тесна закона каменная изгородь,
когда за ней открыта панорама.
Я рассмотрел листа живую ткань:
зубцы, прожилки — торжество симметрии,
окраску без отметины болезни, —
и вилами размётанную стлань…
Бессмыслицы сверкающая грань,
душа не тщится вырваться из смерти: и
цветок, и лист, и ветка — бесполезны.
Ни известь, ни железно-серный яд,
ни бром не остановят омертвения,
начавшегося с крапинки, пылинки, —
причудливей становится наряд,
и вглубь уходят корни… Нет назад
пути, раскаяние — род забвения:
душа не меньше мыслящей былинки.
Как тонок увядания узор!
И как догадка, ставшая архаикой:
недуг и совершенство — побратимы, —
горька… Но если это так, то взор,
души болящей оправдав позор,
пусть восхитится листовой мозаикой,
чьё разрушение необратимо.




