После закрытия сезона

1. Эльба

Как Страстная седмица — с пальмовой ветви, вербы,
бесконечный январь начинается с майской Эльбы.
Растекается морок, заполняя низины, торбы
и глазницы спящих… После побудки, сколь бы
ни был короток сон, не поднять ни сумы, ни взора
на соратника, исходившего солончаки Азова
(или прерии Индианы). В перекрестье визира
пилигримы четвёртой — последней — волны призыва
замирают на стылом ветру… Широко и грузно
опускается занавес вдоль ледяного русла.
Между снежных пределов бьётся однообразно
искажённое эхо — в попытке разрушить прясла.

2 Уральский утриш

По весне там всегда возводили типи
из жердей и брезента — дорожный сквот.
Бородатых мужчин называли «хиппи»
в заповедной глуши, а их женщин — «скво».

С большака у шалмана сбегали тропы,
возвышаясь в юдоли, — ни дать ни взять
каменистые гривы в таёжной топи;
за мостками — мостки, и за гатью — гать.

Где подкова хребта огибает пустошь
и змеистые стёжки сплелись узлом,
раздавался сезонный «уральский утриш»,
как восхода в ночи золотой разлом.

Перекатная голь, мудрецы, калики,
зимогоры окрестных «скалистых гор»
составляли единый и многоликий
поколенческий круг — безглагольный хор.

Подвизался герой, словно в немерече
очутившись с гуртом посреди пути,
проводя сквозь тенёта заумной речи
голоса, пребывавшие взаперти.

И, аршинного свитка — готовой книги —
покидая пределы, вслед за собой
уводил малых сих, что чернец-расстрига
обращённых — на гульбище и разбой.

Осыпаясь в курумы, гранитным плитам
возносить не шиханы, но — имена…
Разбитное содружество, став разбитым,
обрело свои личные письмена.

Азиатская ночь залегла в долине,
где, оставленный всеми, вкушает сон —
растреножив козлиную песнь, — Далиле
на колени сложивший главу Самсон.