Танкист, или «Белый тигр»
(отрывок из романа)
По-прежнему единственное, что знали о нем, — то, что он в бессознательном виде прибыл с Курской дуги. Скудные сведения были доставлены по самой ненадежной цепочке: ремонтники — шофер полуторки — полевой эвакогоспиталь. Майор-хирург за неимением других данных, в сопроводительных документах торопливо чиркнул: «неизвестный танкист».
Зимой Иван Иваныч окончательно поправился. Правда, он так и не смог о себе ничего рассказать и пока еще с трудом произносил простые слова. Однако совершенно осознанно выполнял любые команды, а кроме того, охотно откликался на свое новое имя. Наконец, его осмотрели и признали годным. К родным местам отправляли уже совершенно очевидных калек — остальных, контуженных, обожженных, пусть даже потерявших память, гнали на переформирование. За «счастливчиками» постоянно приезжали купцы из различных частей. Те, кому особо везло, попадали в полки гвардейских реактивных минометов; считалось, среди «катюшников» самый малый процент потерь. Котировались «трофейщики» и обслуга аэродромов. У пехотинцев и артиллеристов были немалые шансы отсидеться в обозе. Но будущее Ивана Ивановича представлялось совершенно безнадежным — потери в железных стадах были такими, что вышел приказ Самого — всех выживших отправлять обратно в механизированные корпуса. Не оказалось бы этой, выписанной майором сопроводиловки с надписью-приговором, Ивана Иваныча могли легко бы записать в обозники. Но здесь решили не рисковать. Комиссия по печальному опыту знала — тех, кто разбазаривает ценные кадры, снабжая ими тыловые части, ждет самое строгое разбирательство. В госпитале долго не гадали и с документами — страшному человеку выдали новую книжку, где записали черным по белому — Иван Иванович Найдёнов. С национальностью тоже не мучились — акцента нет, значит, русский. Место рождения — адрес госпиталя. Партийная принадлежность — беспартийный. (Что толку, если раньше и был коммунистом.) Специальность — танкист. (Там потом разберутся, куда его.) Запнулись только с возрастом. Как ни пытались хотя бы навскидку определить годы (Иван Иваныч в уже выданной линялой форме с чужого плеча, выношенной до белизны, все это время навытяжку стоял перед сочинителями своей новой жизни) — но, ввиду полной обгорелости, не смогли и, махнув рукой, записали ровесником века.
Все незанятые врачи и сестры вышли Найдёнова проводить — случай был уникальным и медицинской наукой необъяснимым. Тот, кто неделю провел в искореженном танке, у кого был девяностопроцентный ожог и никаких шансов на выживание, теперь, словно с того света, в снятых с очередного усопшего сапогах, в длиннополой, не по росту, простреленной во многих местах шинели, в солдатской шапке, завязанной тесемками под подбородком по случаю мороза, спускался с крыльца. К спине танкиста прилип тощий сидор, а в нем кусок мыла, хлебный кирпич и банка американской тушенки — щедрый подарок от эскулапов. В нагрудном гимнастерочном кармане была новая солдатская книжка, объяснявшая, кто он теперь такой.
Грузовик увез его.
Появление Ивана Иваныча произвело неизгладимое впечатление на вновь формируемую под Челябинском бригаду. Когда личный состав построили, ее командир, сам весь в ожогах и шрамах, тридцатилетний ветеран, которого за постоянную присказку прозвали Козьей Ножкой, не мог не буркнуть:
— Да на его морде, козья ножка, живого места нет!
Затем грубиян-комбриг приказал вновь прибывшему выйти из строя:
— Откуда?
Иван Иваныч и сам не знал откуда.
Мальчишка-ротный, сбиваясь, объяснил подполковнику суть.
— Так кто хоть, козья ножка!? Башнер? Механик? — допытывался комбриг.
— В документах написано: танкист, — с отчаянием вякнул лейтенант.
— Тогда — заряжающим!
И само воплощение этой дикой войны записали в башнеры — там нужна только грубая сила: знай подноси снаряды и выбрасывай гильзы из люка. «Осколочные» и «бронебойные» отличил бы и полный дурак. От рядового Найдёнова, тут же за глаза прозванного Черепом, больше ничего и не требовалось. Никто в той на скорую руку сколоченной части им особо не интересовался (вот только внешность притягивала внимание). Впрочем, нигде не было такой текучки, как в танковых экипажах: три-четыре недели дурной подготовки ― и фронт, а там уже после первого боя «тридцатьчетверка» хорошо еще, что дотла не сгорала. Тех, кто выскакивал, вновь перемешивали — и запускали в дело.
Беспамятный Иван Иваныч вместе со всеми послушно хлебал баланду и околевал от холода в бараках (на голых досках укрывались шинелями). Но, по крайней мере, его судьба на ближайшее время определилась. Экипаж был весьма пестрым: того самого лейтеху-мальчишку назначили командиром, пожилого узбека определили водителем, бывший московский урка, развязный и приблатненный, сам вызвался быть радистом.
Не прошло и месяца, как вся эта наскоро (и ненадолго) собранная четверка оказалась на Челябинском тракторном, где собиралась одна из последних серий Т-34-76*. В цехах при виде Найдёнова редко кто мог сдержать ахи и вздохи. Подростки и бабы не скрывали испуганного интереса. Иван Иваныч, не обращая внимания на любопытных, в отличие от узбека с уркой, которые интересовались лишь доппайком заводской столовой, сам вызвался подносить детали. Мальчишка-лейтенант, изо всех сил пытаясь хранить авторитет в отношениях с подчиненными, был благодарен ему хотя бы за это. К нескрываемому раздражению московского вора-радиста и ужасу узбека, танк вырастал на глазах: коробка обзавелась трансмиссией, катками и гусеницами, настал черед двигателю и внутренней непритязательной начинке, затем опустили на место башню.
Пришел ожидаемый всеми с дрожью день: командир получил перочинный нож, часы и компас. Экипажу был выдан огромный кусок брезента. Новорожденную «тридцатьчетверку» готовились перегнать из цеха на огромный заводской двор, где дожидалась отправки новая партия.
И здесь Иван Иваныч проявил себя.
Видно, что-то заискрилось в его голове, законтачило и разорвало тотальное беспамятство. Перед самым прогоном танка по цеху Иван Иваныч оказался внутри машины — лейтенант попросил достать какую-то ветошь. Когда Найдёнова несколько раз позвали, он, словно черт из табакерки, высунулся по пояс из люка механика — вид его возбужден. Экипаж и рабочие вздрогнули. Иван Иваныч вновь скрылся. В темноте «коробки», словно зловещие фары, включились глаза. Никто не успел слова молвить, как танк завелся. Лейтенант с москвичом и жителем Коканда отскочили в одну сторону — наладчики в другую. T-34 рванул с места и помчался по проходу между двух рядов своих одинаковых собратьев к узким воротам. Сошедший с ума Найдёнов не сбавлял хода — все на его пути успели попрятаться и приготовились к драме. Танк развил всю скорость, на какую был только способен. Выбрасывая за собой облака газов, немилосердно грохоча катками, он неумолимо приближался к настоящей катастрофе. Многие, включая ошалевшего командира-лейтенанта, уже представляли скрежет и треск. Но, не снижая скорости, «тридцатьчетверка» на полном ходу проскочила Сциллу и Харибду, развернулась и, проехав еще метров тридцать, лавируя между машинами, встала во дворе как вкопанная.
Подбежал перепуганный командир. Подбежали узбек с приблатненным радистом. Высыпали во двор любопытные. Иван Иваныч выскочил им навстречу. Он скалился своей ужасной улыбкой. Он дрожал и никак не мог успокоиться. Он вспомнил — вернее, вспомнили руки.
Сомнений не оставалось; в прошлой жизни этот обожженный, беспамятный вызывающий видом своим сострадание и жалостливый ужас танкист был механиком и, судя по всему, водителем от Бога!
Узбек тут же с радостью перебрался в башню несмотря на то, что шансы выжить в бою при этом уменьшались наполовину. Смышленый московский вор, теперешний радист, сразу сообразил, с кем нужно водить дружбу, — и с тех пор, пока руки Иван Иваныча были заняты, скрутывал ему самокрутки, раскуривал их и вставлял в его ужасную черную пасть. Кроме того, на марше он всякий раз услужливо подхватывал и тянул вместе с Черепом рычаг переключателя скоростей, ибо на этом Т-34-76 почему-то все еще стояла проклинаемая всеми водителями неудобная четырехскоростная коробка**.
Перед погрузкой в эшелон бригада прошла пятьдесят километров и отстрелялась на полигоне. Зима трещала под тридцать градусов, «коробка» промерзла до звона. Ведомый Черепом танк нещадно ревел на поворотах, забирался на склоны, задирая пушку, сползал с них, при этом всех нещадно болтало, узбек едва слышно молился, мальчишка-командир, набив достаточно шишек, стиснув зубы, безнадежно пытался следить за дорогой из командирской башенки-гайки. Радист, которому ни черта было не видно, виртуозно матерился, рискуя прикусить язык. И лишь Иван Иваныч, издавая звуки, весьма похожие на рев, нещадно направлял «тридцатьчетверку» по целине и разбитым дорогам. Он все время теперь куда-то рвался, настораживая даже урку, не говоря об узбеке с командиром. Было отчего пугаться: распахнутый рот, нетерпение, дрожь, желание гнать и гнать — таким оказался безобидный ранее Череп. Люк его был распахнут, за его спиной трудился вентилятор — все живое должно было при этом окоченеть, но сумасшедшему механику, единственному из всего измученного экипажа, было жарко. По радийной связи лейтенант получил приказ остановиться, однако до Иван Иваныча мальчишка так и не докричался. Колонна замерла — а найдёновский танк, вывернув из строя, принялся описывать дугу по полю, чуть ли не утопая в сугробах и выкидывая впереди и позади столбы снежной пыли.
Кончилось тем, что наперерез кинулся сам комбриг. Козья Ножка возник чуть ли не перед самой «тридцатьчетверкой», проваливаясь в снег по пояс. Здесь Иван Иваныч наконец-то пришел в себя. Показавшийся из башенного люка юнец-командир готов был расплакаться, однако начальство не обращало на сбивчивый лепет никакого внимания.
— Водителя — ко мне в машину! — орал молодой подполковник. — Давай сюда, скелет! — приказал Найдёнову. — Покажи, козья ножка, на что способен!
Так Иван Иваныч занял место в командирском танке — а лейтенанту, узбеку и урке достался водитель комбрига, такой, как и они, неопытный обреченный юнец. И на глазах всей бригады Иван Иваныч показал — «тридцатьчетверка» только что юлой не вертелась. Высыпавшие из машин экипажи открыли рты.
Комбриг от возбуждения ревел не хуже Иван Иваныча. Он привычно поставил ноги на плечи сумасшедшего аса: удар сапогом — краткая остановка, еще удар — продолжение движения. Иван Иваныч это помнил. Он забыл все остальное, но это он помнил. К восхищению новичков, на поросшем кустарником, с оврагами и пригорками, поле командирская машина выкидывала настоящий цирк.
— Давай, давай, черт лысый! — хрипел Козья Ножка, уже не сомневаясь, что этот механик никуда теперь от него не денется, что страшный Череп будет с ним до самого конца и он ни за что, ни за какие коврижки никому такого механика уже не отдаст, ибо в недалеком будущем единственный шанс на спасение — водила, всегда знающий, как и куда поворачивать, как сманеврировать, как газануть, а значит, вовремя выскочить; ведь в бою, а тем более в танковом, ничего не значащая жизнь человеческая исчезает за долю секунды.
— Как же ты попался тогда на Дуге? — проорал он механику после того, как «тридцатьчетверка» остановилась.
Иван Иваныч, уставившись на своего нового командира, не понимая вопроса, напрягся.
— Как сам умудрился сгореть, козья твоя ножка? — продолжал выпытывать комбриг. — Борт не успел подставить?
И здесь Иван Иваныч вновь вспомнил. Что-то на секунду высветило его сумрачное прошлое.
— «Тигр», — ответил внезапно Череп. — «Белый тигр»!
Глаза его воспылали, он затрясся от ненависти.
К зиме 42-го немцы выкатили на передовую свой ответ на всемогущество «тридцадьчетверок»***; квадратные бронтозавры фирмы «Хеншель» были непробиваемы, но особый трепет вызвали пушки, от которых за километр сгорали даже КВ. Снабженные несравненной цейсовской оптикой, «восемь-восемь» сметали любую цель. Для плавного хода «Тигров» и приемлемого давления на грунт дотошные немецкие механики расположили катки двумя рядами. Для легкости управления применили штурвалы. В массивных, как крышки саркофагов, плитах застревали 76-мм снаряды. Обвешанные со всех сторон броней, эти жуки неторопливо ползли по курским полям, и каждый их выстрел, раздававшийся резко и гулко (звук ни с чем нельзя было спутать), посылал к праотцам очередную «тридцатьчетверку». Страшны они были в засаде. Закиданные сеном и ветками, циклопы останавливали атаки Т-34, «Грантов» и «Черчиллей», а когда одуревшие от боли и дыма танкисты выкидывались из «коробок», все те же добротные немецкие пулеметы со скоростью тысяча двести выстрелов в минуту довершали начатое****, нарезая плоть так, как ножом кромсают винегрет. Но даже среди своих собратьев Призрак являлся особой машиной. Впервые он дал знать о себе подо Мгой; остальные тяжеловесы вязли в болотах, но «Белый тигр» словно по воздуху переносился — и расстреливал целые батальоны. Поначалу он не был распознан — зимою все танки белы, — разве только те, кто с ним сталкивался, неизменно горели после первого выстрела. Но весной, когда вермахт перешел на камуфляж, монстр окончательно выделился и с тех пор свирепствовал то на Севере, то на Юге; повсюду за ним тянулся дым и смрад сгоревших машин. Призрак бил из засады, всякий раз каким-то образом оказываясь в русском тылу, — и, наколотив десять, а то и пятнадцать T-34, растворялся.
Летом 43-го белый убийца обнаружил себя под Курском в районе знаковой Прохоровки. Аэроразведка предупредила о нем Катукова и Ротмистрова***** . Тотчас были высланы штурмовики, но попытка, как всегда, провалилась. Несмотря на свалку с применением сотен машин, «Летучий голландец» и здесь неизменно выделялся белой окраской, и на этот раз шел впереди своих боевых порядков, блестя латами, словно тевтонский рыцарь. «Тридцатьчетверки» остервенело открывали по «Тигру» бесполезный огонь. За весь день ни один снаряд знаменитых и гибельных для остальных «Тигров» и «Пантер» САУ-152 не пробил его башни******. Отгоняя огнем наседавших со всех сторон преследователей, сам, в свою очередь, получая в борта десятки «подкалиберных» и «бронебойных», «Белый тигр» оставался неуязвимым — и к исходу великой битвы окончательно потерялся в дыму и пламени.
* «Тридцатьчетверка» ― танк исключительный, подробно на его становлении останавливаться не имеет смысла: достаточно отослать читателей к многочисленным публикациям, в которых машина разобрана буквально по винтикам. Отметим: в течение всей войны танк был здорово модернизирован (в основном сохранив при этом столь характерный для него внешний вид). Конечно же, Т-34 сорок первого года не идет ни в какое сравнение с тем Т-34-85, который заканчивал войну. В 41―42-х годах, имея практически непробиваемую для немецких танков и противотанковых пушек броню и орудие, способное «ломать» не только борта, но и лоб достаточно слабеньких Pz T-11, Pz T-111, Pz T-V1, а также совершенно негодных для боя с русским танком трофейных чешских Pz 35(t) и Pz 38 (t) с расстояния в 1000 метров, «тридцатьчетверка» имела недоработанный двигатель, постоянно выходящий из строя. Зато моторы немецких машин заслуживают самых высоких похвал ― не в последнюю очередь благодаря их выносливости немцы и оказались под Москвой. В конце войны положение изменилось с точностью до наоборот ― хорошо бронированные немецкие танки («Пантеры» и «Тигры») испытывали постоянные проблемы с двигателями. Но их снаряды пробивали «тридцатьчетверочку» за полтора, а то и за два километра. Однако новая 85-мм пушка среднего советского танка действовала не хуже хваленой немецкой «8-8», а усовершенствованный двигатель «В-2» позволял ему совершать пятисоткилометровые броски в тыл противника. Что касается артиллерии ― в течение всей войны конструкторами делались попытки вооружить Т-34 наиболее мощным и пригодным для усиленной эксплуатации орудием. До 1944 года танк вооружался 76-мм пушкой. Таким образом, на танкостроительных заводах собирались серии Т-34-76. Но начиная с 42-го года, после того как немцы отошли от шока (первые встречи с «тридцатьчетверкой» настолько потрясли немецких танкистов, что те потребовали от германской промышленности скопировать точно такой же танк) и создали достойные танковые и противотанковые образцы, ее пробивной способности было явно недостаточно не только для «Тигров» и «Пантер», но и для модернизированных германских «троек» и «четверок». Остановились на 85-мм пушке, способной достойно бороться с «кошками». С зимы 44-го в серию пошел Т-34-85, который и явился основным нашим танком в конце войны. Т-34-76 имел массу недостатков: в частности, очень тесную башню, в которой с трудом могли уместиться два члена экипажа (американцы недоумевали, каким образом русские танкисты помещаются там зимой, в полушубках и ватниках). Из-за невозможности разместить в башне еще одного человека, командир вынужденно совмещал со своими прямыми обязанностями еще и функцию наводчика, что негативно сказывалось на эффективности и командования, и стрельбы (у немцев было пять членов экипажа ― в танковых башнях действовали командир, наводчик и заряжающий). Кроме того, чрезвычайно плохой обзор из танка не позволял оценивать обстановку и вовремя на нее реагировать. Так, механику-водителю приходилось постоянно держать приоткрытым люк. Стрелок-радист со своего места почти ничего не видел и во время боя часто бил вслепую. Первые рации были из рук вон плохими и стояли только на т. н. «радийных» танках. Неудачным оказалось расположение топливных баков по сторонам боевого отделения: воспламеняясь, они часто не оставляли никаких шансов экипажу. Все эти недостатки исправлялись в ходе войны (правда, топливные баки оставили на прежних местах). Так, экипаж Т-34-85 с новой башней уже был «полноценным» и, как положено, насчитывал пять человек, хотя танкисты иногда отказывались от стрелка-радиста и воевали вчетвером (три башнера плюс механик-водитель).
** Один из самых больших недостатков первых Т-34 ― слабая и капризная четырехскоростная коробка. Зубцы при переключении часто крошились, отмечались разрывы картера коробки. Для того чтобы переключить передачу, стрелку-радисту приходилось подхватывать рычаг и тянуть его вместе с механиком-водителем ― у последнего просто не хватало на это сил. Так что для нового танка требовались водители с очень хорошей выучкой (а таких катастрофически не хватало). Неопытный механик мог вместо первой передачи воткнуть четвертую (она тоже назад), что приводило к поломке. Положение кардинально изменилось только тогда, когда на знаменитом 183-м заводе разработали пятискоростную коробку с постоянным зацеплением шестеренок.
***«Тигр» оказался самым тяжелым в мире, самым вооруженным и, до 1944 года, практически неуязвимым немецким танком, который попортил нам много крови. Достаточно сказать о его весе ― почти 60 тонн. Для того чтобы гигант не проваливался от собственной тяжести, катки на нем расположили в шахматном порядке. Pz T-V1 ― первый танк, который вместо рычагов имел штурвал―: махиной можно было легко управлять. Лобовая броня составляла 100 миллиметров и была для наших танкистов практически неуязвима. С бортами тоже приходилось повозиться ― нужно было подойти на расстояние не более 500 метров (а в реальности боя и того ближе), однако Pz T-V1 редко кого подпускал к себе. Его 88-мм танковое орудие ― пожалуй, самое грозное и лучшее из всех на то время существовавших. Что касается знаменитой своим качеством оптики, а также традиционной очень хорошей выучки экипажа (здесь мы долгое время просто безнадежно отставали), остается только констатировать прискорбный факт ― бороться с подобным зверем нашим ребятам было чрезвычайно тяжело. Танкисты в буквальном смысле чувствовали себя голыми, когда сталкивались с этими проклятыми машинами. Так, в 43-м году из своей 76-мм пушки они могли поразить «Тигр» с близкого расстояния (все те же 500―300метров), и то лишь новым подкалиберным снарядом (а их выдавали под расписку по три штуки на боекомплект). Сложность состояла в том, что даже при всех благоприятных обстоятельствах поражались не все, а определенные места. Нужно было изловчиться и влепить «подкалиберный» в борт между опорными катками (за ним размещалась боеукладка «Тигра»), или под основание башни (тогда ее клинило), или по стволу пушки, или по задней части (там располагались бензобаки). Или, на худой конец, били по колесу-ленивцу, по ведущему колесу, по опорному катку или гусенице. От остальных частей снаряды попросту отскакивали. Доходило до того, что «Тигры» спокойно выползали навстречу Т-34, нисколько не опасаясь последних. Вот, в качестве примера, воспоминание танкиста Н. Я. Железнова: «…они („Тигры“. ― Прим. автора) стоят на открытом месте. А попробуй подойди? Он тебя сожжет за 1200―1500 метров! Наглые были!.. Мы как зайцы от „Тигров“ бегали и искали возможность, как бы так вывернуться и ему в борт влепить. Тяжело было. Если ты видишь, что на расстоянии 8000―1000 метров стоит „Тигр“ и начинает тебя „крестить“, то, пока водит стволом горизонтально, ты еще можешь сидеть в танке, как только начал водить вертикально ― лучше выпрыгивай! Сгоришь!» Появление на «тридцатьчетверках» 85-мм орудия исправило положение ― можно стало даже выходить один на один. Но все равно до конца войны пресловутые Pz T-V1 оставались для нас самыми нежелательными противниками.
**** «МГ-42» ― страшное оружие. Наши солдаты называли их «гитлеровскими косами». Попадая в кость, пуля из такого пулемета попросту вырывала ее из тела.
***** М. Е. Катуков ― один из выдающихся советских танковых командиров. Его бригада, в составе которой находились «Т-34», в 41-м году полностью разгромила танковую колонну Гудериана под Тулой (именно тогда в частях панцерваффе распространилась тотальная боязнь перед «Т-34», который казался неуязвимым). В ходе Курского сражения генерал командовал 1-й танковой армией. Решительные контратаки его боевых машин на немецких флангах не в последнюю очередь вынудили Манштейна начать отход после знакового Прохоровского сражения. Вообще, к концу войны было создано шесть гвардейских танковых армий: 1-я ― М. Е. Катуков, 2-я ― А. И. Радзиевский, 3-я ― П. С. Рыбалко, 4-я ― Д. Д. Лелюшенко, 5-я ― И. Т. Шлемин, 6-я― А. Г. Кравченко.
******Пожалуй, единственным достойным врагом «Тигров», «Пантер» и «Фердинандов» на 1943 год оказалась наша самая мощная в мире самоходка САУ-152 (орудие 152 мм) ― которая при удачном выстреле (конечно, с приемлемого расстояния) могла оставить от любого немецкого танка одни гусеницы. Имя ей дали соответствующее ― «Зверобой».
По-прежнему единственное, что знали о нем, — то, что он в бессознательном виде прибыл с Курской дуги. Скудные сведения были доставлены по самой ненадежной цепочке: ремонтники — шофер полуторки — полевой эвакогоспиталь. Майор-хирург за неимением других данных, в сопроводительных документах торопливо чиркнул: «неизвестный танкист».
Зимой Иван Иваныч окончательно поправился. Правда, он так и не смог о себе ничего рассказать и пока еще с трудом произносил простые слова. Однако совершенно осознанно выполнял любые команды, а кроме того, охотно откликался на свое новое имя. Наконец, его осмотрели и признали годным. К родным местам отправляли уже совершенно очевидных калек — остальных, контуженных, обожженных, пусть даже потерявших память, гнали на переформирование. За «счастливчиками» постоянно приезжали купцы из различных частей. Те, кому особо везло, попадали в полки гвардейских реактивных минометов; считалось, среди «катюшников» самый малый процент потерь. Котировались «трофейщики» и обслуга аэродромов. У пехотинцев и артиллеристов были немалые шансы отсидеться в обозе. Но будущее Ивана Ивановича представлялось совершенно безнадежным — потери в железных стадах были такими, что вышел приказ Самого — всех выживших отправлять обратно в механизированные корпуса. Не оказалось бы этой, выписанной майором сопроводиловки с надписью-приговором, Ивана Иваныча могли легко бы записать в обозники. Но здесь решили не рисковать. Комиссия по печальному опыту знала — тех, кто разбазаривает ценные кадры, снабжая ими тыловые части, ждет самое строгое разбирательство. В госпитале долго не гадали и с документами — страшному человеку выдали новую книжку, где записали черным по белому — Иван Иванович Найдёнов. С национальностью тоже не мучились — акцента нет, значит, русский. Место рождения — адрес госпиталя. Партийная принадлежность — беспартийный. (Что толку, если раньше и был коммунистом.) Специальность — танкист. (Там потом разберутся, куда его.) Запнулись только с возрастом. Как ни пытались хотя бы навскидку определить годы (Иван Иваныч в уже выданной линялой форме с чужого плеча, выношенной до белизны, все это время навытяжку стоял перед сочинителями своей новой жизни) — но, ввиду полной обгорелости, не смогли и, махнув рукой, записали ровесником века.
Все незанятые врачи и сестры вышли Найдёнова проводить — случай был уникальным и медицинской наукой необъяснимым. Тот, кто неделю провел в искореженном танке, у кого был девяностопроцентный ожог и никаких шансов на выживание, теперь, словно с того света, в снятых с очередного усопшего сапогах, в длиннополой, не по росту, простреленной во многих местах шинели, в солдатской шапке, завязанной тесемками под подбородком по случаю мороза, спускался с крыльца. К спине танкиста прилип тощий сидор, а в нем кусок мыла, хлебный кирпич и банка американской тушенки — щедрый подарок от эскулапов. В нагрудном гимнастерочном кармане была новая солдатская книжка, объяснявшая, кто он теперь такой.
Грузовик увез его.
Появление Ивана Иваныча произвело неизгладимое впечатление на вновь формируемую под Челябинском бригаду. Когда личный состав построили, ее командир, сам весь в ожогах и шрамах, тридцатилетний ветеран, которого за постоянную присказку прозвали Козьей Ножкой, не мог не буркнуть:
— Да на его морде, козья ножка, живого места нет!
Затем грубиян-комбриг приказал вновь прибывшему выйти из строя:
— Откуда?
Иван Иваныч и сам не знал откуда.
Мальчишка-ротный, сбиваясь, объяснил подполковнику суть.
— Так кто хоть, козья ножка!? Башнер? Механик? — допытывался комбриг.
— В документах написано: танкист, — с отчаянием вякнул лейтенант.
— Тогда — заряжающим!
И само воплощение этой дикой войны записали в башнеры — там нужна только грубая сила: знай подноси снаряды и выбрасывай гильзы из люка. «Осколочные» и «бронебойные» отличил бы и полный дурак. От рядового Найдёнова, тут же за глаза прозванного Черепом, больше ничего и не требовалось. Никто в той на скорую руку сколоченной части им особо не интересовался (вот только внешность притягивала внимание). Впрочем, нигде не было такой текучки, как в танковых экипажах: три-четыре недели дурной подготовки ― и фронт, а там уже после первого боя «тридцатьчетверка» хорошо еще, что дотла не сгорала. Тех, кто выскакивал, вновь перемешивали — и запускали в дело.
Беспамятный Иван Иваныч вместе со всеми послушно хлебал баланду и околевал от холода в бараках (на голых досках укрывались шинелями). Но, по крайней мере, его судьба на ближайшее время определилась. Экипаж был весьма пестрым: того самого лейтеху-мальчишку назначили командиром, пожилого узбека определили водителем, бывший московский урка, развязный и приблатненный, сам вызвался быть радистом.
Не прошло и месяца, как вся эта наскоро (и ненадолго) собранная четверка оказалась на Челябинском тракторном, где собиралась одна из последних серий Т-34-76*. В цехах при виде Найдёнова редко кто мог сдержать ахи и вздохи. Подростки и бабы не скрывали испуганного интереса. Иван Иваныч, не обращая внимания на любопытных, в отличие от узбека с уркой, которые интересовались лишь доппайком заводской столовой, сам вызвался подносить детали. Мальчишка-лейтенант, изо всех сил пытаясь хранить авторитет в отношениях с подчиненными, был благодарен ему хотя бы за это. К нескрываемому раздражению московского вора-радиста и ужасу узбека, танк вырастал на глазах: коробка обзавелась трансмиссией, катками и гусеницами, настал черед двигателю и внутренней непритязательной начинке, затем опустили на место башню.
Пришел ожидаемый всеми с дрожью день: командир получил перочинный нож, часы и компас. Экипажу был выдан огромный кусок брезента. Новорожденную «тридцатьчетверку» готовились перегнать из цеха на огромный заводской двор, где дожидалась отправки новая партия.
И здесь Иван Иваныч проявил себя.
Видно, что-то заискрилось в его голове, законтачило и разорвало тотальное беспамятство. Перед самым прогоном танка по цеху Иван Иваныч оказался внутри машины — лейтенант попросил достать какую-то ветошь. Когда Найдёнова несколько раз позвали, он, словно черт из табакерки, высунулся по пояс из люка механика — вид его возбужден. Экипаж и рабочие вздрогнули. Иван Иваныч вновь скрылся. В темноте «коробки», словно зловещие фары, включились глаза. Никто не успел слова молвить, как танк завелся. Лейтенант с москвичом и жителем Коканда отскочили в одну сторону — наладчики в другую. T-34 рванул с места и помчался по проходу между двух рядов своих одинаковых собратьев к узким воротам. Сошедший с ума Найдёнов не сбавлял хода — все на его пути успели попрятаться и приготовились к драме. Танк развил всю скорость, на какую был только способен. Выбрасывая за собой облака газов, немилосердно грохоча катками, он неумолимо приближался к настоящей катастрофе. Многие, включая ошалевшего командира-лейтенанта, уже представляли скрежет и треск. Но, не снижая скорости, «тридцатьчетверка» на полном ходу проскочила Сциллу и Харибду, развернулась и, проехав еще метров тридцать, лавируя между машинами, встала во дворе как вкопанная.
Подбежал перепуганный командир. Подбежали узбек с приблатненным радистом. Высыпали во двор любопытные. Иван Иваныч выскочил им навстречу. Он скалился своей ужасной улыбкой. Он дрожал и никак не мог успокоиться. Он вспомнил — вернее, вспомнили руки.
Сомнений не оставалось; в прошлой жизни этот обожженный, беспамятный вызывающий видом своим сострадание и жалостливый ужас танкист был механиком и, судя по всему, водителем от Бога!
Узбек тут же с радостью перебрался в башню несмотря на то, что шансы выжить в бою при этом уменьшались наполовину. Смышленый московский вор, теперешний радист, сразу сообразил, с кем нужно водить дружбу, — и с тех пор, пока руки Иван Иваныча были заняты, скрутывал ему самокрутки, раскуривал их и вставлял в его ужасную черную пасть. Кроме того, на марше он всякий раз услужливо подхватывал и тянул вместе с Черепом рычаг переключателя скоростей, ибо на этом Т-34-76 почему-то все еще стояла проклинаемая всеми водителями неудобная четырехскоростная коробка**.
Перед погрузкой в эшелон бригада прошла пятьдесят километров и отстрелялась на полигоне. Зима трещала под тридцать градусов, «коробка» промерзла до звона. Ведомый Черепом танк нещадно ревел на поворотах, забирался на склоны, задирая пушку, сползал с них, при этом всех нещадно болтало, узбек едва слышно молился, мальчишка-командир, набив достаточно шишек, стиснув зубы, безнадежно пытался следить за дорогой из командирской башенки-гайки. Радист, которому ни черта было не видно, виртуозно матерился, рискуя прикусить язык. И лишь Иван Иваныч, издавая звуки, весьма похожие на рев, нещадно направлял «тридцатьчетверку» по целине и разбитым дорогам. Он все время теперь куда-то рвался, настораживая даже урку, не говоря об узбеке с командиром. Было отчего пугаться: распахнутый рот, нетерпение, дрожь, желание гнать и гнать — таким оказался безобидный ранее Череп. Люк его был распахнут, за его спиной трудился вентилятор — все живое должно было при этом окоченеть, но сумасшедшему механику, единственному из всего измученного экипажа, было жарко. По радийной связи лейтенант получил приказ остановиться, однако до Иван Иваныча мальчишка так и не докричался. Колонна замерла — а найдёновский танк, вывернув из строя, принялся описывать дугу по полю, чуть ли не утопая в сугробах и выкидывая впереди и позади столбы снежной пыли.
Кончилось тем, что наперерез кинулся сам комбриг. Козья Ножка возник чуть ли не перед самой «тридцатьчетверкой», проваливаясь в снег по пояс. Здесь Иван Иваныч наконец-то пришел в себя. Показавшийся из башенного люка юнец-командир готов был расплакаться, однако начальство не обращало на сбивчивый лепет никакого внимания.
— Водителя — ко мне в машину! — орал молодой подполковник. — Давай сюда, скелет! — приказал Найдёнову. — Покажи, козья ножка, на что способен!
Так Иван Иваныч занял место в командирском танке — а лейтенанту, узбеку и урке достался водитель комбрига, такой, как и они, неопытный обреченный юнец. И на глазах всей бригады Иван Иваныч показал — «тридцатьчетверка» только что юлой не вертелась. Высыпавшие из машин экипажи открыли рты.
Комбриг от возбуждения ревел не хуже Иван Иваныча. Он привычно поставил ноги на плечи сумасшедшего аса: удар сапогом — краткая остановка, еще удар — продолжение движения. Иван Иваныч это помнил. Он забыл все остальное, но это он помнил. К восхищению новичков, на поросшем кустарником, с оврагами и пригорками, поле командирская машина выкидывала настоящий цирк.
— Давай, давай, черт лысый! — хрипел Козья Ножка, уже не сомневаясь, что этот механик никуда теперь от него не денется, что страшный Череп будет с ним до самого конца и он ни за что, ни за какие коврижки никому такого механика уже не отдаст, ибо в недалеком будущем единственный шанс на спасение — водила, всегда знающий, как и куда поворачивать, как сманеврировать, как газануть, а значит, вовремя выскочить; ведь в бою, а тем более в танковом, ничего не значащая жизнь человеческая исчезает за долю секунды.
— Как же ты попался тогда на Дуге? — проорал он механику после того, как «тридцатьчетверка» остановилась.
Иван Иваныч, уставившись на своего нового командира, не понимая вопроса, напрягся.
— Как сам умудрился сгореть, козья твоя ножка? — продолжал выпытывать комбриг. — Борт не успел подставить?
И здесь Иван Иваныч вновь вспомнил. Что-то на секунду высветило его сумрачное прошлое.
— «Тигр», — ответил внезапно Череп. — «Белый тигр»!
Глаза его воспылали, он затрясся от ненависти.
К зиме 42-го немцы выкатили на передовую свой ответ на всемогущество «тридцадьчетверок»***; квадратные бронтозавры фирмы «Хеншель» были непробиваемы, но особый трепет вызвали пушки, от которых за километр сгорали даже КВ. Снабженные несравненной цейсовской оптикой, «восемь-восемь» сметали любую цель. Для плавного хода «Тигров» и приемлемого давления на грунт дотошные немецкие механики расположили катки двумя рядами. Для легкости управления применили штурвалы. В массивных, как крышки саркофагов, плитах застревали 76-мм снаряды. Обвешанные со всех сторон броней, эти жуки неторопливо ползли по курским полям, и каждый их выстрел, раздававшийся резко и гулко (звук ни с чем нельзя было спутать), посылал к праотцам очередную «тридцатьчетверку». Страшны они были в засаде. Закиданные сеном и ветками, циклопы останавливали атаки Т-34, «Грантов» и «Черчиллей», а когда одуревшие от боли и дыма танкисты выкидывались из «коробок», все те же добротные немецкие пулеметы со скоростью тысяча двести выстрелов в минуту довершали начатое****, нарезая плоть так, как ножом кромсают винегрет. Но даже среди своих собратьев Призрак являлся особой машиной. Впервые он дал знать о себе подо Мгой; остальные тяжеловесы вязли в болотах, но «Белый тигр» словно по воздуху переносился — и расстреливал целые батальоны. Поначалу он не был распознан — зимою все танки белы, — разве только те, кто с ним сталкивался, неизменно горели после первого выстрела. Но весной, когда вермахт перешел на камуфляж, монстр окончательно выделился и с тех пор свирепствовал то на Севере, то на Юге; повсюду за ним тянулся дым и смрад сгоревших машин. Призрак бил из засады, всякий раз каким-то образом оказываясь в русском тылу, — и, наколотив десять, а то и пятнадцать T-34, растворялся.
Летом 43-го белый убийца обнаружил себя под Курском в районе знаковой Прохоровки. Аэроразведка предупредила о нем Катукова и Ротмистрова***** . Тотчас были высланы штурмовики, но попытка, как всегда, провалилась. Несмотря на свалку с применением сотен машин, «Летучий голландец» и здесь неизменно выделялся белой окраской, и на этот раз шел впереди своих боевых порядков, блестя латами, словно тевтонский рыцарь. «Тридцатьчетверки» остервенело открывали по «Тигру» бесполезный огонь. За весь день ни один снаряд знаменитых и гибельных для остальных «Тигров» и «Пантер» САУ-152 не пробил его башни******. Отгоняя огнем наседавших со всех сторон преследователей, сам, в свою очередь, получая в борта десятки «подкалиберных» и «бронебойных», «Белый тигр» оставался неуязвимым — и к исходу великой битвы окончательно потерялся в дыму и пламени.
* «Тридцатьчетверка» ― танк исключительный, подробно на его становлении останавливаться не имеет смысла: достаточно отослать читателей к многочисленным публикациям, в которых машина разобрана буквально по винтикам. Отметим: в течение всей войны танк был здорово модернизирован (в основном сохранив при этом столь характерный для него внешний вид). Конечно же, Т-34 сорок первого года не идет ни в какое сравнение с тем Т-34-85, который заканчивал войну. В 41―42-х годах, имея практически непробиваемую для немецких танков и противотанковых пушек броню и орудие, способное «ломать» не только борта, но и лоб достаточно слабеньких Pz T-11, Pz T-111, Pz T-V1, а также совершенно негодных для боя с русским танком трофейных чешских Pz 35(t) и Pz 38 (t) с расстояния в 1000 метров, «тридцатьчетверка» имела недоработанный двигатель, постоянно выходящий из строя. Зато моторы немецких машин заслуживают самых высоких похвал ― не в последнюю очередь благодаря их выносливости немцы и оказались под Москвой. В конце войны положение изменилось с точностью до наоборот ― хорошо бронированные немецкие танки («Пантеры» и «Тигры») испытывали постоянные проблемы с двигателями. Но их снаряды пробивали «тридцатьчетверочку» за полтора, а то и за два километра. Однако новая 85-мм пушка среднего советского танка действовала не хуже хваленой немецкой «8-8», а усовершенствованный двигатель «В-2» позволял ему совершать пятисоткилометровые броски в тыл противника. Что касается артиллерии ― в течение всей войны конструкторами делались попытки вооружить Т-34 наиболее мощным и пригодным для усиленной эксплуатации орудием. До 1944 года танк вооружался 76-мм пушкой. Таким образом, на танкостроительных заводах собирались серии Т-34-76. Но начиная с 42-го года, после того как немцы отошли от шока (первые встречи с «тридцатьчетверкой» настолько потрясли немецких танкистов, что те потребовали от германской промышленности скопировать точно такой же танк) и создали достойные танковые и противотанковые образцы, ее пробивной способности было явно недостаточно не только для «Тигров» и «Пантер», но и для модернизированных германских «троек» и «четверок». Остановились на 85-мм пушке, способной достойно бороться с «кошками». С зимы 44-го в серию пошел Т-34-85, который и явился основным нашим танком в конце войны. Т-34-76 имел массу недостатков: в частности, очень тесную башню, в которой с трудом могли уместиться два члена экипажа (американцы недоумевали, каким образом русские танкисты помещаются там зимой, в полушубках и ватниках). Из-за невозможности разместить в башне еще одного человека, командир вынужденно совмещал со своими прямыми обязанностями еще и функцию наводчика, что негативно сказывалось на эффективности и командования, и стрельбы (у немцев было пять членов экипажа ― в танковых башнях действовали командир, наводчик и заряжающий). Кроме того, чрезвычайно плохой обзор из танка не позволял оценивать обстановку и вовремя на нее реагировать. Так, механику-водителю приходилось постоянно держать приоткрытым люк. Стрелок-радист со своего места почти ничего не видел и во время боя часто бил вслепую. Первые рации были из рук вон плохими и стояли только на т. н. «радийных» танках. Неудачным оказалось расположение топливных баков по сторонам боевого отделения: воспламеняясь, они часто не оставляли никаких шансов экипажу. Все эти недостатки исправлялись в ходе войны (правда, топливные баки оставили на прежних местах). Так, экипаж Т-34-85 с новой башней уже был «полноценным» и, как положено, насчитывал пять человек, хотя танкисты иногда отказывались от стрелка-радиста и воевали вчетвером (три башнера плюс механик-водитель).
** Один из самых больших недостатков первых Т-34 ― слабая и капризная четырехскоростная коробка. Зубцы при переключении часто крошились, отмечались разрывы картера коробки. Для того чтобы переключить передачу, стрелку-радисту приходилось подхватывать рычаг и тянуть его вместе с механиком-водителем ― у последнего просто не хватало на это сил. Так что для нового танка требовались водители с очень хорошей выучкой (а таких катастрофически не хватало). Неопытный механик мог вместо первой передачи воткнуть четвертую (она тоже назад), что приводило к поломке. Положение кардинально изменилось только тогда, когда на знаменитом 183-м заводе разработали пятискоростную коробку с постоянным зацеплением шестеренок.
***«Тигр» оказался самым тяжелым в мире, самым вооруженным и, до 1944 года, практически неуязвимым немецким танком, который попортил нам много крови. Достаточно сказать о его весе ― почти 60 тонн. Для того чтобы гигант не проваливался от собственной тяжести, катки на нем расположили в шахматном порядке. Pz T-V1 ― первый танк, который вместо рычагов имел штурвал―: махиной можно было легко управлять. Лобовая броня составляла 100 миллиметров и была для наших танкистов практически неуязвима. С бортами тоже приходилось повозиться ― нужно было подойти на расстояние не более 500 метров (а в реальности боя и того ближе), однако Pz T-V1 редко кого подпускал к себе. Его 88-мм танковое орудие ― пожалуй, самое грозное и лучшее из всех на то время существовавших. Что касается знаменитой своим качеством оптики, а также традиционной очень хорошей выучки экипажа (здесь мы долгое время просто безнадежно отставали), остается только констатировать прискорбный факт ― бороться с подобным зверем нашим ребятам было чрезвычайно тяжело. Танкисты в буквальном смысле чувствовали себя голыми, когда сталкивались с этими проклятыми машинами. Так, в 43-м году из своей 76-мм пушки они могли поразить «Тигр» с близкого расстояния (все те же 500―300метров), и то лишь новым подкалиберным снарядом (а их выдавали под расписку по три штуки на боекомплект). Сложность состояла в том, что даже при всех благоприятных обстоятельствах поражались не все, а определенные места. Нужно было изловчиться и влепить «подкалиберный» в борт между опорными катками (за ним размещалась боеукладка «Тигра»), или под основание башни (тогда ее клинило), или по стволу пушки, или по задней части (там располагались бензобаки). Или, на худой конец, били по колесу-ленивцу, по ведущему колесу, по опорному катку или гусенице. От остальных частей снаряды попросту отскакивали. Доходило до того, что «Тигры» спокойно выползали навстречу Т-34, нисколько не опасаясь последних. Вот, в качестве примера, воспоминание танкиста Н. Я. Железнова: «…они („Тигры“. ― Прим. автора) стоят на открытом месте. А попробуй подойди? Он тебя сожжет за 1200―1500 метров! Наглые были!.. Мы как зайцы от „Тигров“ бегали и искали возможность, как бы так вывернуться и ему в борт влепить. Тяжело было. Если ты видишь, что на расстоянии 8000―1000 метров стоит „Тигр“ и начинает тебя „крестить“, то, пока водит стволом горизонтально, ты еще можешь сидеть в танке, как только начал водить вертикально ― лучше выпрыгивай! Сгоришь!» Появление на «тридцатьчетверках» 85-мм орудия исправило положение ― можно стало даже выходить один на один. Но все равно до конца войны пресловутые Pz T-V1 оставались для нас самыми нежелательными противниками.
**** «МГ-42» ― страшное оружие. Наши солдаты называли их «гитлеровскими косами». Попадая в кость, пуля из такого пулемета попросту вырывала ее из тела.
***** М. Е. Катуков ― один из выдающихся советских танковых командиров. Его бригада, в составе которой находились «Т-34», в 41-м году полностью разгромила танковую колонну Гудериана под Тулой (именно тогда в частях панцерваффе распространилась тотальная боязнь перед «Т-34», который казался неуязвимым). В ходе Курского сражения генерал командовал 1-й танковой армией. Решительные контратаки его боевых машин на немецких флангах не в последнюю очередь вынудили Манштейна начать отход после знакового Прохоровского сражения. Вообще, к концу войны было создано шесть гвардейских танковых армий: 1-я ― М. Е. Катуков, 2-я ― А. И. Радзиевский, 3-я ― П. С. Рыбалко, 4-я ― Д. Д. Лелюшенко, 5-я ― И. Т. Шлемин, 6-я― А. Г. Кравченко.
******Пожалуй, единственным достойным врагом «Тигров», «Пантер» и «Фердинандов» на 1943 год оказалась наша самая мощная в мире самоходка САУ-152 (орудие 152 мм) ― которая при удачном выстреле (конечно, с приемлемого расстояния) могла оставить от любого немецкого танка одни гусеницы. Имя ей дали соответствующее ― «Зверобой».
