Одиссей

Длинный монотравелог с короткими купюрами

Я не стоик, не стоек я в страсти, и страхе, и боли.
Не хотел я идти воевать, притворился безумным,
но безумство войны превосходит безумие мира,
и как я ни пытался закосить, прикинувшись психом,
и, запрягши вола и осла, сеял соль в борозду вместо зерен,
но посланник войны разгадал мою жалкую хитрость,
мне родного младенца подбросив под лезвие плуга,
и пришлось мне оставить мой остров, жену и ребенка,
взять мой меч и повесить мой щит за бортом корабля,
<…>
Чтоб скорее покончить с войной, я построил подставу
для троянцев: пустого коня из досо´к корабельных,
с полудюжиной воинов спрятался в нем, и троянцы,
не поверив Кассандре, втащили находку за стены,
добрым знаком и даром богов посчитали, бедняги.
Той же ночью и сгинула Троя, судьбы не продля,
<…>
Но война не хотела меня отпускать, подло мстила
мне за хитрость мою. Двадцать лет я морями скитался,
конопатя борта прохудившиеся и латая
парусины рванье и обрывки последней надежды,
счет теряя неделям и скалам, волнам и потерям;
не пускала паскуда война в дом родной возвратиться,
и болтался по свету я, словно под носом сопля,
<…>
И покудова я выживал, а жена вышивала,
время вспомнило все, но пространство себя позабыло.
Я растягивал время, как выцветшую парусину,
но рвалось оно в клочья, гнильем выпадая меж пальцев,
 я сжимал в кулаках расстоянья, как руль корабельный,
но они вырывались из рук и кружили, кружили,
ничего кроме волн и чужих островов не суля,
<…>
Но когда наконец я домой с той войны воротился,
у порога меня она там, словно пес, поджидала,
мне троянским конем женихов обнаглевших подсунув,
и опять мне пришлось убивать, чтоб кровавую жертву
принести, гекатомбу во имя войны ненасытной,
твари, вечно голодной и жаждущей мяса людского.
Что пред властью войны человек, как не жалкая тля.